Владимир Мединский - Стена

— Мишенька, неужто ляхи и впрямь уже идут на нас? — голос Кати невольно дрогнул.

— А ты надеялась, Сигизмунд передумает? — с ласковой усмешкой воевода легко приподнял ее и поцеловал в лоб. — С переходами да остановками через три-четыре дня здесь он уже будет… Так, Лаврушка?

— А как иначе? — с показным простодушием развел руками вездесущий сокольничий. — Шли бы немцы, так в два дня были б — у них, как у римлянских легионеров, все споро да скоро. А ляхи, извиняюсь, не покушавши да не проспавшись, в поход не выступят. Времечко-то у нас в самом деле есть, да не ахти какое!

— И что же теперь? — овладев собой, Катя даже улыбнулась. — Я слыхала, нас вдесятеро меньше будет, чем ляхов…

— Ну, это Сигизмунд пусть так считает. Всего-то ему не ведомо. Нам только лучше — пусть задачку — крепостишку-то взять — полагает легонькой, на один зубок! — Михаил ответил на улыбку племянницы такой же улыбкой, но его глаза оставались серьезны. — Чем больше они положат голов под нашими стенами, тем государю Василию легче будет Москву от них оборонить… Ты ведь не боишься, Катеринушка?

— Кто? — девушка задорно вздернула свои смоляные брови. — Я-то? Да когда ж я боялась-то, Миша?

Лаврентий смотрел на них и улыбался в свою негустую, рыжеватую с проседью бороду. Ему, как и многим во граде Смоленске, очень нравилась племянница воеводы, однако же он отлично понимал, что ягодка эта не про его лукошко, и просто любовался ею, ничуть не завидуя Дедюшину. Впрочем, проницательный Лаврушка догадывался, что завидовать «Андреюшке» особо и нечего.

— Воевода! Михайло Борисович!

Крик донесся с лестницы, и почти тотчас в комнату ввалились, толкая и отпихивая один другого, двое стрельцов.

— Что такое? — Шеин слегка отстранил прильнувшую к нему племянницу. — С чего крик?

— Ляха поймали, воевода, литовского человека! — завопил один из стрельцов. — Пер по дороге, точно за ним лешие гнались! Через одну заставу прорвался, окаянный, а на другой едва скрутили!

— Хороши у тебя, Мокей, стало быть, караульные на заставах, что один лях прорвать может! — отрезал Шеин. — А с чего вы взяли, что это лях?

— Так ведь, воевода, на нем и справа вся польская, и конь в польской сбруе. Кто ж, как не лях? Но по-нашему разумеет. К тебе вести требует. Но мы и сами б к тебе привели лазутчика…

— Не скажи, лазутчик прямо на заставу не пер бы, — ухмыльнулся Шеин. — А на вторую подряд тем паче. И уж точно не отправился бы в разведку в польском платье… Ладно, разберусь. Давайте его сюда!

После отчаянной возни на лестнице перед воеводой возник рослый человек в висевшем на нем мешком голубом польском жупане, со связанными за спиной руками и с нахлобученным на голову стрелецким алым колпаком. Его умудрились натянуть до кончика носа, так что оставался виден лишь бритый подбородок.

— Вот он, супостат! — рявкнул стрелец, ранее доложивший Шеину о поимке лазутчика. — Стой, пес неправославный, стой! Хотел к воеводе, вот и привели тебя к воеводе, чего ж лягаешься да бодаешься?

— Это кто тут неправославный?! — прогнусавил из-под колпака пленник. — Не обзывайся, не разобравшись!

— Замолчали оба! — приказал Шеин, приблизившись к стрельцам и их добыче. — И у кого ж из вас, ребята, башка-то такая здоровенная? Давай, головастый, снимай с парня свою шапку, не то растянется и носить не сможешь.

Стрелец потянул за верхушку колпака.

— Нос мне оторвешь, ирод! — завопил пленник.

Стоявшие в сторонке Логачев и Катерина с любопытством наблюдали за происходящим. Кате лишь до поры удавалось сдерживать смех. Когда воины уже вдвоем принялись стаскивать колпак с головы «лазутчика», а тот, взвыв от боли, начал крыть их в самых виртуозных выражениях, девушка залилась хохотом, прикрыв лицо рукой.

— Поди-ка отсюда, Катерина! — обернулся к ней воевода.

— Как же я выйду, когда они всю дверь перегородили? — возразила Катя. — А что бранятся, так нешто я брани не слышала — чай, при крепостях да заставах всю жизнь.

— Прошу прощения! — прогундело из-под шапки. — Я ж не знал, что тут женщина. А-а-а, ухо мое, ухо! Развяжете, убью ведь!

— Вот так лазутчик! — ахнул пораженный Михаил Шеин, когда колпак, наконец, поддался. — Гришка! Колдырев! Никак ты?!

— Еще как я! — торжествующе улыбнулся тот. — Здравствуй, воевода!.. Только вот обнять тебя не могу.

— Развязать! — скомандовал Шеин ошарашенным стрельцам. — Этого «поляка» я много лет знаю. Это ж Дмитрия Станиславовича, старого воеводы сын, можно сказать, приятель мой… Давайте-давайте, развязывайте, а то он за вашу «ласку» точно кому в ухо даст.

Но Григорий вдруг разом растерял свою злость. Причиной тому был нечаянный взгляд, который он кинул через плечо Михаила. Платок соскользнул на плечи Катерины, и солнце, освещавшее девушку сзади, обвело золотом ее голову. Она встретилась с Григорием глазами, неожиданно залилась краской, что с нею случалось редко, и уже без приказа Шеина поспешно выскользнула из комнаты. Григорий же принялся растирать занемевшие руки.

— А теперь, — проговорил Михаил, — скажи мне, наконец, с чего ты ко мне так вот заявился? По-человечески нельзя было?

— Нельзя, — Колдырев прямо посмотрел в глаза воеводе. — Не все ж меня здесь, как ты, знают. Могли задержать, могли к кому-то другому отвести, не прямо к тебе. А время дорого.

— Почему?

Григорий оглянулся на стрельцов и Логачева:

— С глазу на глаз надо бы поговорить, Михайло Борисович.

— Ладно, — Шеин махнул рукой стрельцам. — Ступайте, братцы. А тебя, Лаврентий, я попрошу остаться. Ну, так что за пожар?

— Ляхи на Смоленск идут! — выдохнул Григорий.

— Эка невидаль, — усмехнулся Михаил. — Это уж вся округа знает — вон, крестьяне села покидают. Смотри…

Шеин достал из-за пазухи книжечку со своими записями, полистал.

— Ждали Сигизмунда под Смоленском к Спасову дню, [37] 9 августа. а как Спасов миновал, Лаврентий доложил, что к Оспожнему дню [38] 11 сентября. объявится… Как этот мерзавец войну нам объявил, очередной наш «вечный мир» с Польшей порвал, так все отслеживается, Гриша.

— Пятнадцатого сентября он будет — выпалил Григорий. — На Никиту Бесогона.

— Думаю, шестнадцатого, — уточнил Лаврентий. — И сперва Лев Сапега подойдет, а потом уж король.

— Не с этим же ты очертя голову пер, сквозь заставы ломился? — спросил Шеин.

— Ну… И с этим тоже, конечно… Хорошо, что знаете… Но… Ехал я сообщить, что у тебя, господин воевода, в подвалах крыса завелась.

— Кто? — изумился Шеин.

— Крыса. Немцы так говорят, да и нам, похоже, сие выражение понадобится.

Теперь уж Колдырев запустил руку под жупан, под рубаху и вытащил сильно помятый свиток.

— Вот. Я возвращался в Россию. Ехал через Оршу. Там вышел случай, до которого щас дела нет. Но только при одном негодяе-поляке… покойнике… оказалось вот это письмо.