Владимир Мединский - Стена

В конце Григорий говорил спокойно, лишь чуть громче, чем обычно, да и побледнев, но более ничем волнения не выдавая, и от этого его речь произвела особенно сильное впечатление. Купцы за спиною Зобова, переглянулись и вновь согласно потупились. Смутился и сам Зобов, только что исполненный сознания своей правоты.

— Мы тебя не знаем, — только и нашелся он что сказать.

— По грехам нашим… — прошептал другой купец, осенив себя крестом. — Но все равно: своими руками погубить все, что годами строили…

— Будем живы — все вновь отстроим! — твердо сказал воевода.

Зобов все же собрался:

— В посаде нас тридцать тысяч! Да крестьяне из волости придут. Куда всех поселишь? Чем людей кормить будешь, если ляхи осадой встанут?

— Для дворян, стрельцов и люда купеческого места определены, — вместо Шеина ответил посадскому голове Безобразов. — Потеснятся наши, чай терема не треснут. Остальным выделят амбары да сараи — запасы из них уже перенесены в погреба. Там и сохраннее будут. Еще землю отведем, чтоб землянки рыть. Земли пустой в крепости много. Между Молоховскими и Крылошевскими воротами как раз место удобное. Зерна в крепости запасено вдоволь, надолго хватит. А на сколько — так это при всех сказать не могу, извини.

— Затянул Сигизмунд, — подал голос Горчаков. — Долго любезный собирался. Для длительной осады, согласно военному искусству, лучшее время — перед жатвой, когда закрома пусты. А у нас урожай собран и в этом году прямо на диво хорош. Ржи уродилось сам-десять, овса сам-шесть, ячменя опять сам-десять… Ну да вы-то все знаете, чего это я докладывать взялся.

— Господь вам всем судья! — проговорил, минуту помолчав, Никита Прокопьевич. — Хотел бы я, Бог свидетель, чтоб по-вашему все вышло…

С этими словами, уже не кланяясь, отвернулся и направился к лестнице. Его спутники на сей раз шли впереди него.

Шеин подошел к проему между зубцами. Он перевел дыхание и только теперь разжал пальцы, добела стиснутые на рукояти сабли.

За Днепром раскинулся посад. Его как раз накрыло большое солнечное пятно. Восемь церквей. Господи, прости. Дальше шли прямоугольники полей — светлые, где убрали урожай, темные, где посеяли озимые. Дальше — леса, леса… И на горизонте — столбы пыли или дыма.

Первым к воеводе подошел Колдырев и озвучил ту же мысль, что посетила и Шеина:

— А Зобов этот твой — не может ли он крысой оказаться, а, Михайло Борисыч?

— Да ну! Не скажи… — задумчиво ответил воевода. — Крыса ведь втихую свои делишки делает, тайно, под покровом темноты. А этот — этот эвона как люто меня ненавидит! Давно народ баламутит, а сделать я ничего против него не могу. Что богат — так это завидовать надо! Работает он день и ночь. Вон как Безобразов все про пушки, так Зобов про все свое хозяйство знает, и приказчики у него лучше всех живут, и работники в мастерских — больше всех, почитай, в городе имеют. Уважает его народ и слушает. За то и посадским головой — считай, что земским старостой — избрал. А что меня не любит — то не скрывает… Нет, Гриш, сомнительно это.

Вторым был Лаврентий.

— А может, мне его пока — того? — шепнул Логачев Шеину, оказавшись у него за спиной.

— Чего — того?

— В подвал прибрать.

— Слушай, Логачев, а меня ты часом не собираешься — того? Это ж глава выборный! Это ты под Разбойным приказом [44] Разбойный приказ ведал, в частности, расследованием уголовных дел. Губные старосты избирались населением и ехали на утверждение и, вероятно, для получения инструкций по розыску преступников в Москву. Кстати, после 1612 года Разбойным приказом руководил не кто иной, как князь Дмитрий Пожарский. ходишь, и сам черт тебе не брат, а для меня по закону — в дела Зобова, вмешиваться — не моги и сместить его — не смей.

— Нынче закон у нас воевода один — военного времени. Взял бы я Зобова под белы рученьки… Может, и выведал бы про крысу-переметчика. Ну а коли он ни при чем — и ладно, все ж без него поспокойнее бы было… Гляди, Михайло Борисыч, а то, может?..

— Нет, это ты гляди, Лаврентий Павлиныч. За головой своей гляди. И место свое помни. Чай не воевода ты пока, а, Лаврентий? Зобова не трожь.

Очочки Логачева обиженно блеснули. Зачем так-то — да при новеньком?

Солнце добралось до Фроловской башни, и его луч, попав на рукоять воеводиной сабли, заставил багрово вспыхнуть огромный, искусно ограненный рубин, вделанный в серебро.

Воевода перехватил взгляд Колдырева, невольно брошенный на его оружие.

— Хороша сабля? — Михаил гордо улыбнулся. Боевая. Посильней будет, чем твоя шпажонка-то, Гриш. От самого Государя мне подарок. За Тулу, за государев поход. И знаешь что главное — ведь именно с этой саблей Шуйский Василий Иванович в Кремль въезжал через Фроловскую башню — тамошнюю, конечно, — чтобы самозванца свергнуть! Представляешь? В одной руке — сабля эта, в другой — крест! Сам не видел, но рассказывали: величаво было. Так к чему я это — по европским обычаям, знаешь, что воеводе делать положено при сдаче крепости? Голова городской, или магистратус, как они говорят новому хозяину на подносе ключ от городских ворот отдает, а военный начальник — шпату свою. Ну, Зобову-то хоть ключ, хоть сам замок отдать, видно, не жалко. А мне как прикажешь — вот эту самую саблю без бою Сигизмундушке с поклоном вручить? Так что ли?

— Нельзя отдавать, — согласился Колдырев. — Токо шпажонку ты мою тож не ругай, она мне жизнь уже спасала.

— Коли ей доверяешь, так и в путь-дорогу можно. Ты ведь в Москву теперь? В Приказе дела ждут?

Колдырев опустил глаза:

— А здесь остаться дозволишь?

— Здесь? — Шеин, казалось, не удивился. — А пошто?

— Да чтоб с самого начала войны воевать, — не раздумывая, ответил Григорий. — Потом еще один человек у тебя будет.

— Ты что, просишь, чтоб я тебя в число осадных людей [45] Осадными людьми называли собственно всех участников обороны крепости, но, в первую очередь, тех, кто входил в отряды воинов, дежуривших на стенах и принимавших на себя первый удар любого штурма. записал? — спросил воевода.

— Запишешь — за честь почту.

Михаил кивнул:

— Видно, в отца ты пошел, Григорий. Не зря Дмитрий Станиславович столько лет в смоленских воеводах проходил… — Шеин явно был тронут. — А что сабель у меня сейчас мало, так сам я, получается, и виноват. Сигизмунд войну нам объявил еще в апреле, как государь Василий союз со Швецией заключил. Тогда же Москва три приказа смоленских стрельцов забрала. А я не возразил, не попереречил…

Осмотр стен и башен продолжался почти до темноты, и когда воевода отпустил всех по домам, на крепостных стенах уже зажигали факелы.

В церквах началась вечерняя служба. Проходя мимо раскрытых дверей Успенского собора, главного городского храма, Михаил и Григорий услышали стройное пение хора. В полутьме трепетали сотни крохотных огоньков, точно души собравшихся там людей дрожали в тревоге перед наступлением тяжкого испытания.