Владимир Мединский - Стена

Из собравшейся на базарной площади и постепенно прираставшей толпы послышались горестные и негодующие возгласы. Однако большая часть людей слушала молча, Зобов чуял пока не определившуюся эту тишину, и это заставляло его говорить с еще большим жаром.

— Для чего сия беда надобна? — с горечью воскликнул он. — Не выходит ли, что мы сами себя загоним в яму — вроде тех, что охотники в лесах зверью роют? Даже если пустыня, выжженная вокруг крепости, и впрямь не позволит полякам приблизиться и взять ее приступом, — так начнется осада! И тогда, сколь ни возьмем мы с собой припаса, сколь ни скопил его в закромах наш мудрый воевода, — кончатся сии запасы! И глад пострашнее, чем памятный годуновский, пожрет нас аки дикий зверь!

В толпе вновь, на этот раз уже посильней зашумели, однако тотчас послышался зычный мужской голос:

— Это у кого ж они кончатся-то? У тебя, что ли, Никита Прокопьич? Да твоего запасу на десять лет и тебе с чады и домочадцы, и всему граду Смоленску хватит! Сигизмунд ентот помереть успеет!

— Не с того ты народ мутишь, что за животы [48] То есть — за наши жизни. На древнерусском языке слово «живот» означало «жизнь». Ср.: «Не жалеть живота своего». наши боишься, а с того, что случись осада, прибыль твоя убыток понесет! — поддержал его сосед.

Зобов всмотрелся в толпу. Кричали, скорее всего, подошедшие стрельцы — их тут было человек двадцать, и они-то точно все стояли за воеводу.

— Вам бы, горлопанам, головой думать научиться, а не задницей! — в сердцах крикнул Зобов. — Что ж я — не смоленский, не русский?! И что же я, об одной мошне своей радею? Да, добра всякому жаль… а у вас самих добра мало ль нажито? И в огонь все пускать — сердце болит… Тем паче, что не нужно это нам! Оно воеводе Михайле нужно: у него сабля царская на боку, он мыслит, ежели героем опять себя покажет, то новых царских милостей схлопочет, и в Москву со славой вернется, там в Кремле на месте видном будет. Не смоленский он, не нашенский, не жаль ему града, ему одна слава надобна!

Вновь зароптала толпа, однако стрельцы опять зычно заорали, перекрикивая всех:

— Михайло Борисович для Руси живота не жалел и ныне не пожалеет!

— Его государь жалует не за гордыню, а за пользу!

— Отдадим город, ляхи так и так добро разграбят, жен и дочерей наших на блуд возьмут, а терема подпалят! Потому как супостаты! Прав воевода!

— Прав!

Посадский голова так и вспыхнул от гнева. Он сообразил, что стрельцы, плотным кружком ставшие по центру площади, оказались тут явно не случайно, что и как делать да горланить — знали заранее. Обхитрил его Лаврушка, гаденыш, обхитрил — специально подослал их сорвать все его старания!

«Да где ж она, правда-то!?» — возопил про себя Зобов, глядя на по-прежнему не определившуюся толпу посадских. Он радеет об этих людях, пытается сберечь то, без чего каждый из них равно никто, пустое место… И его же в том попрекают! Или не помнят, сколько сделал он для того, чтобы город процветал? Чтобы богател и одним из первых прослыл на Руси?! Или позабыли, какие богатые дары он, Никита Зобов, приносил городским храмам? А теперь его же и винят! И в чем? В корысти?! Вот уж и впрямь, голытьба неблагодарная…

— Люди, послушайте! — взвился позади толпы пронзительный бабий голос. — Прав воевода али не прав, то Богу ведомо… а только кто о нас-то, о нас-то подумает?! О тех, у кого что нажито, то только и есть, кто кормильцев лишился?!!

Растолкав толпу, вперед выскочила женщина в темном сарафане и красном платке. Была она молода, лет двадцати с небольшим. Даже сейчас, когда ее лицо покраснело от возбуждения, а по щекам размазались слезы пополам с мукой (известие о «вече» застигло смолянку за приготовлением теста), была она очень и очень хороша. С головы разъяренной женщины сполз платок и открылись черные, будто вороновы перья, волосы, блестящие, густые. [49] Замужние женщины на людях волосы никогда не показывали. На них ярко выделялась небольшая красная шелковая кика, [50] Женский головной убор, шапочка, надеваемая под платок. Шились из разного материала и разного размера. Кику обычно носили замужние женщины. подвязанная алой лентой, сзади, на спине, перевившей две косы. Глаза были почти так же черны, большие, чуть вытянутые к вискам, под изящно выгнутыми бровями, привораживающие взгляд приоткрытые вишневые губы чувственного рта, полные, словно бы чуть надутые, — красота выходила не простая, волнующая, почти колдовская…

— Ты-то что расшумелась, Варька?! — гаркнул за спиной красавицы стрелец. — Твое все добро в одну телегу уместится. А тебе телегу так всяко дадут, кто б усомнился? Небось, ухажер твой из крепости не нищий. Да, может статься, и не один он у тебя…

— Замолчи, Васька, бесстыжие твои глаза! — завопила женщина, резко разворачиваясь и упирая руки в крутые бедра. — Какие еще ухажеры, где ты их видал?!

— А то нету! — продолжал потешаться стрелец. — Не я один видал: — в собольей шапочке ходит, да кафтан с шитьем…

— Не твое дело, кто куда ходит, да в каком кафтане! Вдова я разнесчастная, одна-одинешенька, и если у меня дом погорит, кто мне новый-то построит?! Али воевода? Али ты, язычина срамной?! Куда я пойду? Кому без дома да без гроша нужна буду?!

Голос у Варьки был сильный, к тому же она, выйдя из себя, орала что есть мочи. Кто-то из женщин поддержал ее, подняв вой по своему пропадающему добру, но еще громче оказались выкрики и смех стрельцов — им происходящее вдруг показалось забавным. Многие после того, как пару лет назад стрельчиха Варвара стала молодой вдовой, доискивались ее расположения, но все остались ни с чем. И вроде не особо строгого нрава была вдовушка… Но предпочтение отдавала какому-то красавцу из крепости. Дворянин этот показывался у нее редко, больше поздно вечером либо ночью, и посадские спорили, кто ж он таков. Иные грешили даже на самого главного воеводу, но в это верилось мало: все знали, что Шеин предан своей Дуняше… да и с виду он был все же выше и мощнее ночного гостя Варвары.

Никита Прокопьевич слушал перебранку молодой вдовы со стрельцами, закипая с досады. И вроде бабий бунт был ему на руку. И отнести стрельчиху к богачам-крововсосам при всем желании никто бы не смог — вот она поддержка снизу, от самого народа. Но Варькин визг в такой серьезный момент превращал полную трагизма сцену в скомороший балаган. А главное, ему, Зобову, теперь уж не удастся овладеть толпой. Попробуй переори разъяренную бабу. К тому же ее перепалка со стрельцами и их смачные шуточки настроили посадских на иной лад — кругом слышались смешки, все громче кричали и другие женщины, каждая на свой лад, или поддерживая Варьку, или же осуждая ее — но не за жадность, а все в основном — за тайное распутство.