Виктор Киселев - Золотой водопад

В тайге встретиться с чужим человеком страшнее, чем со зверем. Зверь редко первым нападает на человека, знает, что на вид слабосильное существо жестоко расправляется с любым хищником, сражая его на далеком расстоянии. В своих ежедневных охотничьих поисках Митька не боялся хищных зверей: ружье, заряженное картечью, наготове, нож всегда у пояса. Зима выдалась соболиная. В Саянах выпали глубокие снега, прожорливым зверькам стало трудно добывать пищу, и они спустились к подножию гор, разбрелись по долинам и распадкам.

Митька ставил на соболя петли, настраивал денгуры. Из дробовика постреливал редко: заряды берег на крупного зверя. Удача сопутствовала бывалому охотнику — собольи и лисьи шкурки заполнили ящик под полатями…

Лыжный след, пересекший замерзший ручей и направляющийся к зимовью, насторожил и обрадовал Митьку. Встреча с человеком сулила опасность. В то же время она могла оказаться полезной для таежника. Одиночество давно томило Митьку, особенно длинными зимними вечерами, бессонными ночами. Часто он заводил разговоры с невидимым собеседником. Его ночным собеседником всегда была Галя. Теперь предстояла встреча с незнакомым человеком. Кто он — друг или враг? С чем пришел — с добрым намерением или со злым умыслом? Чем он встретит — смертельным выстрелом или крепким рукопожатием? Нужно быть готовым и к тому и к другому. В просвете между деревьями показалось зимовье. Над крышей веселенький дымок; значит, гость затопил печку, лыжи прислонены к стенке возле двери: он не скрывается, не прячется. Все складывалось к лучшему. Митька и вначале не боялся пришельца: враждовать с людьми он не привык, нападению всегда готов дать отпор. Но снова губить человеческую душу, какой бы черной она ни оказалась, ни к чему. Он еще не забыл нелепой гибели Кулака-Могилы.

Дверь Митька отворил, рванув за скобу, сам оставаясь защищенным бревенчатой стеной. Такова уж привычка таежников: из-за опасения нарваться на пулю из прилаженного недругом за дверью самострела.

Ничего опасного нет. Митька переступил порог и увидел чернобородого мужика, сидящего за столом и спокойно прихлебывающего чай из чумана.

— Вовремя подоспел, хозяин, — приветливо заговорил мужик, — как раз к чайку.

Митька протянул широкую, как лопата, ладонь.

— Митрием кличут. А вы кто будете?

— Петров. Иван Петров с Тугута.

Охотники быстро нашли общий язык. Митька, словно хотел выговориться за многодневное молчание, сыпал словами.

— Соболь идет и в петлю и на денгур. Встречается огневушка.

Митька доставал из-под полатей одну за другой шкурки, потряхивая ими перед восхищенным охотником, укладывал снова на место.

— Ладно, видно, паря, поохотился, — одобрил Митьку Иван. — Большие тыщи заколотил.

— Не тыщи мне нужны, дядя, — вдруг решился Митька. — Беглый я. Варнак, по-вашему…

Слова Митьки не удивили Ивана. Он терпеливо выслушал исповедь беглого каторжника, посочувствовал его тоске по жене невенчанной. Расправляя пальцем крупные кольца черной бороды, сказал:

— На село тебе, паря, дорога заказана. Мигом сцапают. Озверели богатеи в селах. Да и урядники свирепствуют. Сказывают, в Петербурге царя порешили. Александра-то освободителя. Он свободу крепостным, а его боньбой. Шибко много народу переловили да пересажали за одного-то ево. Уйму перевешали, а того больше в Сибирь к нам сослали. Беседовал я с одним, такой щупленький, без очков мужика от бабы не отличит. Ему не то что с боньбой, а с перочинным ножиком не совладать. Но мужик приветливый такой, обходительный. Говорит, не царей надо уничтожать, а царизму. Ну, как тебе объяснить? Вот ты тоже Каинова ножом пырнул. И не убил ты ево, а только поранил и душу свою не утешил. А власть-то на чьей стороне? На его, Каинова! Тебя судили и на каторгу упекли, а не ево. Выходит, у кого власть, у того и сила. Вот и надо, чтобы власть была мужицкая, чтоб народ решал, а не богатей, кому на свободе гулять, а кому на каторгу идти. Понимаешь?

Простые слова Ивана открывали Митьке целый мир. Самобытным чутьем понимал он, где справедливость, а где ложь и фальшь. Оказывается, есть люди, которые всю свою жизнь посвятили борьбе с несправедливостью. И не из таких ли Иван Петров, коли знает он все, что творится на белом свете, и встречается с политическими, о которых слышал Митька краем уха еще в Александровском централе?

Иван отодвинул опростанный чуман.

— В Убугун наведаюсь, голубку твою разыщу. Добычу снесу меховщикам. Бери, пока что есть у меня из припасов лишку. На Варвару приду сызнова.

Переночевал Иван Петров в Митькиной зимовейке. Наутро, нагруженный мешком с пушниной, оставив себе малость пороху и дроби да прихватив харчишек, чтобы добраться до Тугута, вышел он вместе с хозяином на морозный воздух. Похлопал Иван Митьку по спине руками, одетыми в рукавицы из волчьего меха, приладил лыжи, глянул на зимовье, по окна увязшее в снегу, и, не оборачиваясь, быстро зашагал по старой своей лыжне.

А Митька стоял в расстегнутой шубейке без шапки, голорукий и смотрел вслед удаляющемуся неожиданному другу. Думалось ему, что это знакомство положит начало его новой жизни, вернет ему все, что было накоплено и отнято у него.

Шестопалиха выждала, когда непрошеные гости, бранясь и отплевываясь, вышли из ее избы, завалились в ходок и отъехали. Она видела, как волоком они протащили Галю по крыльцу и, словно мешок муки, забросили в повозку. Сдерживая проклятья, готовые сорваться с языка и обрушиться на голову «окаянных злыдней», боясь обнаружить себя, Шестопалиха еще долго просидела в укрытии и, только когда окончательно убедилась, что богатеев и след простыл, вернулась с Митенькой в квартиру. Перевернутая мебель, сорвана и растоптана грубыми сапожищами люлька, побита посуда, грязью забрызганы стены. От такой картины дрогнуло бы самое мужественное сердце. Шестопалиха восприняла все так, как будто иначе и быть не могло.

Кое-как приведя в порядок постель, она перепеленала Митеньку, уложила его на подушку и, негромко напевая одной ей известные колыбельные песенки, способные усыпить любого самого капризного ребенка, принялась за уборку. Стоило мальчику проснуться, как для него находилась бутылочка с молоком, вкус которого ничем не отличался от материнского. Ночью ему было тепло от прикосновения человеческого тела. Ребенок находился в том возрасте, когда ему безразлично, кто его кормит, согревает, Держит на руках, когда еще нет воспоминаний, а все в будущем…

На другой день Каинов хватился и вновь послал своих подручных разыскивать «старую ведьму». Петруха и Алеха, прискакав верхами к Шестопалихе, увидели избушку со ставнями, закрытыми и заколоченными поперек широкими досками. На двери висел огромный замок.