Санин Евгений - Чудо - из чудес

В кабинеты врачей, процедурные, палаты…

И тем не менее, эта самая обычная с виду дверь вела в необычное.

Возвышающееся над нашим жизненным временем и пространством.

Это был храм.

Над дверью — маленькая иконочка.

Лена сразу узнала ее.

Точно такая же была и у входа в храм областной больницы.

На ней — святые преподобномученицы Великая Княгиня Елизавета и инокиня Варвара.

Лена, как ни ждала звонка от Стаса — но нельзя находиться с включенными телефонами в храме из благоговения перед ним, да и нельзя отвлекать молящихся звуками вызовов, — отключила телефон.

Трижды, как и положено перед тем как войти в храм, перекрестилась, уже с совсем краткими молитвами.

Взялась за ручку двери.

Но та оказалась закрытой…

«Ничего страшного, подожду. Времени еще целых три часа… Лучше побыть у закрытого храма, чем в открытой, пусть самой роскошной, палате, где включен телевизор!» — решила Лена.

Справа и слева от двери были большие информационные стенды.

С фотографиями и, к счастью, напечатанным довольно-таки крупными буквами текстом.

Тем не менее, Лене, чтобы разглядеть все, пришлось чуть ли не вплотную подойти к одному из них.

С центральной фотографии на нее смотрела преисполненными небесной любви и в то же время скорбными глазами, одетая по-монашески, Великая Княгиня Елизавета Феодоровна.

Супруга Великого Князя Сергия Александровича, взорванного большевистскими террористами так, что одну его руку нашли по другую сторону кремлевской стены на маленькой часовне Спасителя, а сердце — на крыше какого-то здания…

И разбросанные останки которого, вперемешку с кусками одежды и обуви, молча, без крика и слез, Елизавета Феодоровна собирала своими руками…

Потом на этом месте был водружен Крест-памятник.

Который был снесен большевиками 1 мая 1918 года.

Причем вождь мирового пролетариата собственноручно накинул веревку на Крест — на уровне шеи изображенного на Нем Иисуса Христа…

Прочитав, все то, что было на этом стенде, Лена, наконец, поняла, почему большинство храмов в больницах освящены именно во имя этих двух преподобномучениц.

После трагической гибели мужа Великая Княгиня Елизавета Феодоровна оставила придворную жизнь, продала свой дворец и на вырученные деньги устроила больницу, в которой сама помогала страдающим людям и ассистировала хирургам во время операций[18], детский приют и основала Марфо-Мариинскую обитель, где, приняв монашество, стала настоятельницей.

В Москве она постоянно навещала госпитали и богадельни.

И не только в Москве.

Во время эпидемии тифа навестила она приют Серафимо-Дивеевского монастыря.

Как гораздо позднее вспоминала одна Дивеевская монахиня, бывшая тогда пяти-шестилетней девочкой:

На кроватках лежали «десятки детей с остриженными наголо головками, над которыми склонилась смерть. И вдруг открылась дверь — и вошла Она. Это было как солнце. Все Ее руки были заняты кульками и подарками. Не было кровати, на край которой Она не присела. Ее рука легла на каждую лысую головку. Сколько было раздарено конфет и игрушек! Ожили, засияли все грустные глазки. Кажется, после Ее прихода — среди нас уже больше никто не умирал».

А какой она была простоты!

Накануне ее посещения другого приюта маленьких девочек долго и строго наставляли:

— Войдет Великая Княгиня, вы все — хором: «Здравствуйте!» и — целуйте ручки.

На следующий день Елизавета Феодоровна переступила порог и услышала хор детских голосов:

— Здравствуйте — и целуйте ручки!

И все крошки, как одна, выставили свои ручки — для поцелуя. Пряча за улыбками слезы, Великая Княгиня перецеловала — все ручки. Утешила сконфуженную директрису. На следующий день в приют привезли уйму подарков.[19]

Удивительное дело!

Будучи немкой по происхождению, как и ее сестра Государыня Александра Феодоровна, приняв в замужестве Православие, она стала русской по духу.

То есть, истинно православной.

У нее была возможность бежать от красного переворота за границу.[20]

Но она предпочла до конца оставаться на своей новой родине — Святой Руси и принять мученическую кончину от рук ведомых дьяволом палачей.

… В крестьянских телегах их долго везли к заброшенному железному руднику, близ далекого Алапаевска.

Ехали — Великий Князь Сергей Михайлович с верным слугой по фамилии Ремез, Князья Иоанн, Константин и Георгий Константиновичи — сыновья известного всей России духовного поэта, из смирения публиковавшего свои стихотворения под псевдонимом «КР», двадцатилетний Князь Владимир Палей и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна.

Рядом с ней была разделившая все тяготы предварительного заключения инокиня Варвара. Перед казнью ей было приказано, чтобы она оставалась, так как не принадлежит к Царскому роду. Она же, стоя на коленях, под непотребное сквернословие, умоляла оставить ее с Великой Княгиней.

Ее пытались запугать:

«А вы знаете, что ей предстоит? Самые страшные пытки и лютая смерть. Пишите расписку…»

Но она в ответ:

«Давайте, сейчас своей кровью подпишу все, что угодно!»

Перед шахтой, в шестьдесят метров глубиной, стены которой некогда были выложены бревнами, а потом полусгнили и торчали во все стороны, чекисты остановились.

Здесь они жестоко избили узников прикладами, связали и повели к шахте.

Они пели Херувимскую Песнь из Божественной Литургии.

А их сбрасывали в шахту…

Долго потом еще слышалось оттуда святое пение.

И когда два месяца спустя воины Белой армии отбили Алапаевск и извлекли останки мучеников, они были поражены тем, что тело Великой Княгини не было поражено тлением.

Упавшая на выступ на глубине пятнадцати метров, сама изломанная и израненная, рискуя сорваться вниз, она до последнего ухаживала за Князем Иоанном. И перевязала его голову лоскутами из своего апостольника…

До конца помогала умиравшему рядом с ней человеку, как только могла, облегчала его страдания.

Крестьянин, случайно оказавшийся в этих местах, рассказал потом, что слышал, как из черного чрева шахты доносилось святое песнопение.

Они отпели себя заживо…

Медленно, под впечатлением прочитанного, Лена перешла к другому стенду.

И сразу поняла по фотографии архиерея с удивительно добрыми, мудрыми глазами, что он посвящен святителю-исповеднику Луке (Войно-Ясенецкому), икону которого она видела в кабинете Сергея Сергеевича.

Хотя он не был казнен, как многие архиереи того времени — власти вынуждены были ценить его, как искуснейшего хирурга и великого ученого — довелось ему испытать аресты, все ужасы лагерей.

То есть претерпеть мучения за веру.

И стать ее исповедником.

На снимке внизу он был уже, судя всему, совсем ослепшим.