Евгений Рысс - Остров Колдун

Она повернулась к Жгутову и прямо пошла на него, к Жгутов стал пятиться и наткнулся на лавку и опустился на лавку, не сводя с Глафиры испуганных глаз.

– Ты, Жгутов… – прошептала Глафира. – Жгутов Павел Андреевич Степу убил.

– Да ну что ты, что ты, Глаша! – забормотал Жгутов я вдруг почтя взвизгнул – Фома Тимофеевич, что она говорит?

Глафира взяла его руками за плечи и затрясла, и у Жгутова бессильно моталась голова, и он все плотнее прижимался к переборке, будто надеялся пройти через неё, чтоб только не видеть Глафиру, чтоб только не слышать Глафиру.

– Бездельник, болтун, трус, – негромко сказала Глафира, – из-за тебя такой челрд век погиб. Ты ночь прогулял, весело, прогулял, и ещё гулять будешь, а он из-за твоего гулянья мертвый в холодной воде.

– Спокойно, Глаша, спокойно, – глухо сказал капитан. – Не нужно. Поговоримна берегу. Долго ещё не будет гулять Жгутов.

– Сил моих нет! – сказала Глафира.

– У нас с тобой, Глаша, – также глухо продолжал говорить Коновалов, – силы, – должны быть. Нам судно спасать надо. У нас дети на судне. Горевать у нас ещё время будет, а сейчас мы в море, сейчас мы штормуем, поняла меня, Глаша?

– Поняла, – прошептала Глафира и отпустила Жгутова.

И Жгутов, что-то ворча про себя, стал бочком-бочком пробираться поближе к машинному отделению, чтобы в случае чего нырнуть туда, спастись от Глашиной ярости. Фома Тимофеевич повернулся, пошел к трапу и у трапа остановился.

– Теперь так, – сказал он, по-прежнему не глядя на Глафиру. – Вблизи остров Колдун. Островок необитаемый. Голая скала. Население – чайки да глупыши. Но бухточка есть. Будем выбрасываться. Толчок будет, возможно, сильный. Приготовиться надо. Спасательные пояса на всех надеты?

– На всех, – сказал я.

– Так. – Коновалов повернулся к Глафире и впервые за весь разговор прямо на неё посмотрел: – Ты, Глаша, здесь будешь командовать. Поняла? – Глаша молча кив-пула головой. Коновалов медленно повернулся к Жгутову и сказал яростно и угрожающе: – Если сейчас мотор сдаст…

– Понятно, Фома Тимофеевич, – услужливо закивал головой Жгутов. – Будьте уверены, все будет в порядке! – И он стал опять пробираться к машинному отделению; там он спокойнее себя чувствовал.

Какой бы ни был плохой человек Жгутов, а все же, наверное, неприятно было ему смотреть на Глафиру, да и наших с Валей глаз он избегал. Он от растерянности вес время встречался то со мною, то с Валей взглядом и даже как будто вздрагивал и торопливо отворачивался.

– Значит, все, – сказал Фома Тимофеевич. – Я предупрежу по переговорной

трубке Жгутова. – И он, тяжело ступая, поднялся по трапу, а когда я оглянулся на

Жгутова, то Жгутова уже не было. Он нырнул в машинное отделение и, наверное, трясся там, вспоминая глаза Глафиры.

Мы трое молчали. У Глафиры шевелились губы, что-то она про себя говорила, но совсем неслышно. Валя подошла к ней и обняла её, но Глафира, кажется, даже не заметила этого. И слез не было у неё на глазах. Какой-то отсутствующий взгляд и беззвучно шевелящиеся губы.

– Тетя Глаша, – сказала Валя, – не убивайтесь вы. Замечательный же был человек!

– Я ему говорю, – сказала Глафира очень тихо (я с трудом разбирал её слова: их заглушали удары волн, что-то скрипело, и плескалось, и потрескивало). – Я ему говорю, – повторяла Глафира: – «Вы, Степа, поберегитесь. Там, на палубе, и смыть может, и зашибить может». А он говорит: «Не бойтесь, Глаша. Если, говорит, Глаша, я вам нужен, так разве ж я не спасусь?… Если ж, говорит, я вам нужен, Глаша, – повторила она ещё раз, – так разве ж я не спасусь?» – Потом она беззвучно шевелила губами, но я догадывался, что она без конца повторяет про себя ту же самую фразу.

Я смотрел на неё, и мне было страшно. Она как будто не понимала, что происходит вокруг, не видела, не слышала ничего и только все про себя повторяла эту фразу. Валя тоже, кажется, испугалась, начала трясти её за руку и говорить: «Тетя Глаша, тетя Глаша, что с вами?» Но Глафира не чувствовала ничего.

Из машинного отделения высунулся Жгутов.

– Капитан говорит, – выкрикнул он отчаянным голосом, – сейчас толчок, так что приготовиться.

Глафира медленно повернулась к нему, нахмурилась и, видно, заставила себя вернуться к тому, о чем она обязана была думать, что она обязана была делать,

– Валя, – сказала она резко и строго, – иди ко мне. Дани, сюда. Держись за

поручень, Даня.

Она обняла Валю и уперлась ногами в переборку, а я вцепился в поручень и съежился весь, ожидая предстоящего удара. Так я стоял, а минута шла за минутой и все ещё ничего не происходило. Потом дио заскрежетало, и я подумал: «Вот сейчас», но опять минута шла за минутой, а толчка все не было, и, когда я почувствовал, что ждать уже больше нет сил, что пусть он будет какой угодно, этот толчок, но пусть он только наконец будет, вдруг раздался скрежет и скрип, и меня оторвало от поручня, хотя я держался за него изо всех сил, я упал, и меня проволокло по настилу, я увидел отчаянное лицо Вальки и зажмурившуюся Глафиру, услышал громкий Валькин визг и обо что-то ударился, и тут погас рсвет, и мне показалось, что я потерял сознание.

На самом деле я не терял сознания. Просто меня оглушило, и на секунду у меня затуманилось в голове. А потом я почувствовал, что лежу, что болят ушибы и кругом какая-то странная тишина. Я подумал, что оглох, но сразу же услышал тихое всхлипывание Вали. Тихо было оттого, что разом прекратился шум волн и скрежет. Я попытался встать. Но все сместилось. Бот, очевидно, лежал на боку. Пол поднимался вверх, и в темноте ничего нельзя было понять – где верх, где низ. Потом я услышал, что кто-то спускается по трапу, слабый луч скользнул по трюму, показался фонарь. Секундой позже я увидел Фрму. Лицо его, освещенное фонарем, было серьезно и хмуро.

– Дед ранен, – сказал Фома, – перевязать надо.

Ему никто не ответил.

– Есть тут кто живой? – спросил Фома.

Странно было выйти из темноты трюма на свет. Странно было потому, что мы отвыкли от света, и ещё потому, что все переместилось. Бот лежал на боку. По палубе трудно было ходить, она сильно наклонилась, и ноги скользили по мокрым доскам. Перед нами был остров Колдун – черная большая скала с крутыми, обрывистыми берегами. Только там, где выкинуло на берег бот, камни отступили, открыв маленькую бухту с пологим песчаным берегом. Впрочем, и на берегу, на приглаженном водою желтом песке, лежали черные, обточенные морем камни. Прислонившись к одному из таких камней, сидел Фома Тимофеевич. Глаза его были закрыты, лицо бледное-бледное, сбоку седые волосы слиплись от крови, и кровь тоненькой струйкой текла по щеке. Фома обогнал нас. Пока мы выбирались по наклонному трапу, он уже сошел с бота и стоял возле Фомы Тимофеевича. Мы попрыгали на берег и собрались вокруг нашего капитана.