Авессалом Подводный - Муравейник

Древнееврейский Моисей
на огненном Синае
завет от Бога получил;
а современный мне еврей,
скрижали почитая,
Субботу заслужил, —
хотя от образа тельца
он отошел не до конца.

Жизнь, наполненная ожиданием,
лишней радостью не пожалует,
развенчает очарование;
и Божественное мироздание
не надеждой держится малою,
а трудами Его непрестанными.

Твой голос делает с моей душой
то же, что рука — с телом:
проникает вовнутрь, законам всем вопреки,
и я замираю, становясь тобой,
взглядом смотрю несмелым,
погружаясь в воды Нирваны-реки.

Длинноногость украшает антилопу,
длинношеесть — кроткого жирафа,
крутобедрость — самку бегемота;
сладостность — достоинство сиропа,
углубленность — свойство батискафа,
пылкая влюбленность — идиота.

Не смерть судьбе поставлена пределом,
а леность мысли, свойственная человеку,
убожество фантазии и склонность к ритуалам —
пустым, удушливым и смыслом оскуделым.
Не переехать Греке через реку,
пока сидит в ней рак — пусть самый малый.

Пленять внимание публики
общеизвестными мыслями
прибыльно и почетно.
Жуя свою дырку от бублика
(хотя далека от мистики),
она жаждет: «Еще, еще нам».

Русский человек афористичен,
склонен к сильным, емким выражениям
(в основном из круга туалетного),
к пышной речи вовсе не привычен,
тянет междометия в сомнениях
и не любит чересчур конкретного.

Человек интересен тем,
что откуда-то знает.
Человек легковесен тем,
чего вовсе не понимает;
поет песни, которые любит.

Человек приходит из детства,
которого не забывает,
где получает наследство,
сам того не желая,
и оно его жжет или студит.

Человек привлекает того,
кому он зачем-то нужен,
в тепле обретает смех,
шубу — на случай стужи,
и живет, не ведая смысла.

Человек уходит от нас,
когда наступает время,
бьет указанный час,
судьба подает стремя,
а смерть — свое коромысло.

В глубинах чистого листа,
в просторах белого холста
твоя таится суть.
Она, что заставляет сметь,
не даст до срока умереть,
и вовремя уснуть.

Счастье — совсем не в погоде, но где-то неподалеку.
Иначе зачем обсуждать ее неустанно,
тревожиться о непонятных циклонах,
давлении низком или высоком?
А можно чаинок на дне стакана
исследовать расположенья законы.

В ожидании чуда можно прожить целую жизнь,
а потом удивиться тому, что оно не случилось,
хотя, казалось бы, почему? Ведь так его ждали.
Но счастье — не шкура оленя: нельзя положить
на пол его как трофей у ног своей милой,
и даже на мушку его поймаешь едва ли.

Вечерами мысли движутся полого
с высей не пикируют отважно,
не стремятся к горним запределам.
День грядущий виден за порогом,
бык судьбы возделывает пашню
шагом осторожным и умелым.

Смысла в жизни моей немного,
одиноко мое бытие;
но прощенья прошу у Бога,
когда говорю: мое.

Когда Вселенная сходит с ума,
ясная голова достается только тебе,
а Божественная правота закрывается на учет,
в час, когда восходит луна,
становится виден исходный бес,
мир поворачивающий наоборот.

Выпавший за ночь снег неизбежно тает к обеду.
Крики мальчишек свидетельствуют о постоянстве
рода людского, повторяющегося в звуке
членораздельной речи. Мы тихо ведем беседу,
так же, как наши деды, волнуемся духом странствий,
кашу варим свою и умываем руки.

Девушка в ситцевом платье идет по дороге,
думает о расставанье с любимым,
заранее переживает разлуку,
не чувствуя теплого ветра, уносящего прочь тревоги,
приветственного шелестенья рябины,
волнения старого дуба, ей протянувшего руки.

Сюжет исчерпывает тему,
и накрывает с головой,
как крышка гроба.
И я не напишу поэмы
о нас, любимая, с тобой
пока мы — оба.

Разводя слова водичкой междометий,
устной речи соблюдаем форму,
фокусничаем с падежами.
Составляем мненье о предмете,
сыплем разуму питательного корму,
делимся сомненьями и снами.

Сохрани меня, Господи мой,
от пустых и бесплодных надежд,
от отчаянья злого и черного;
не оставь на дороге домой,
не даруй многоцветных одежд,
не реки языками учеными.

Сколь бы дитя не плакало,
счастья себе не выплачет,
сухую пеленку разве что.
Судьба говорит знаками,
но если тебе незачем —
не слушай ее, обманчивую.

Оставляемый в одиночестве,
принуждаемый к творчеству,
я сижу, молчалив и тих;
как причудливое растение,
шевелится во мне впечатление
и ложится строками в стих.

Грамматические правила
соблюдать меня заставила
не учительница русского языка,
а пришла ко мне тема вечная,
подарила свое колечко мне
и не сводит очей пока.

Скрытые таланты
скромно и галантно
тихо в подсознании сидят;
думают, доколе
ждать, что их откроют,
аккуратно выстроившись в ряд.

Бездарность ходит следом за талантом,
тяжеловесно, но неотвратимо,
с лампасами иль аксельбантом.
К ней главное — не повернуть лица.
суметь скользнуть неслышно мимо,
услышав тихий зов Творца.

Ноты неопознанных мелодий
плавают в сознании моем,
беспокоят дремлющий мой разум.
И душа, которой нет в природе,
смысла образует окоем,
завершает начатую фразу.

… а поэтическая техника
дана совсем не на потеху мне:
то моя муза забавляется,
и рифмы — как испуганные зайцы.

Распространившийся на жизнь
во всех ее обличиях
и гранях колдовства,
ты на меня взираешь вниз
с ухмылкой неприличною
иного естества.

Поэт — язычник по призванию,
упорный, легкомысленный и ветреный,
любитель зрелищ и существ невиданных.
От прозы на достойном расстоянии,
он жизни и любви пленяется приметами
и сокрушает им же сотворенных идолов.