Николай Иванов - Чеченский бумеранг

– Из-за этого. – Он дал посмотреть бумажки товарищам. Спецназовцы тоже ничего не поняли: это в незнакомой мине можно запал найти или разобрать-собрать по интуиции неизвестный автомат. А бухгалтерия другое дело – тут учиться надо. Но только эта сумка могла служить источником опасности. Она послужила причиной гибели Марины, Чачуха и открывшего огонь по вертолетам, таким образом обнаружившего себя Работяжева. Из-за нее снаряды вновь искромсали тело уже убитого Дождевика.

Все четверо спецназовцев лежали, прикрытые освобожденным от жердей брезентом. Живые почему-то прячут лица погибших, словно испытывая перед ними вину за то, что сами остались живы. Правда, Иван время от времени подходил к Марине, приподнимал край брезента и молча всматривался в темноте в умиротворенное женское лицо. Именно Марина подняла руку, показывая вертолетам, где они находятся. И в нее, в эту руку… – Пора, – сообщил Заремба.

Небольшая могила – сколько хватило сил и времени ножами углубить случайную канавку – готова была принять тела спецназовцев. Их и начали укладывать в той последовательности, в какой они лежали на брезенте – вначале Чачуха, потом Работяжева. Над телом Семена подполковник возился чуть дольше – прощаясь с прапорщиком и давая лишнюю минуту Ивану побыть с Мариной. Наконец, легла с краешку и она.

– Надо запомнить место. Очень хорошо надо запомнить место и после войны перезахоронить их дома, – повторил Заремба уже говорившееся.

– Не прощу, – прошептал Волонихин. – Жизнь положу на то, чтобы все узнать.

«Сначала надо выбраться», – про себя отметил подполковник. Если в самом деле их попытались уничтожить – при всей абсурдности подобного, – капкан захлопывают с двух сторон: и со своей, и с чеченской.

Первым сдвинул вниз только что поднятую наверх землю. Теперь ее понадобится меньше. На объем четырех человек. Именно поэтому над могилами вырастают холмики. На четыре человека на земле стало меньше. На четыре больше – в земле.

Однако холмик не стали делать – побоялись надругательства. Наоборот, прикрыли могилу жухлой травой, ветками – на войне и места захоронения порой нужно прятать. Луна была ясная, и подсвечивать фонариками не пришлось. Ненормально это – хоронить друзей под фонарики.

После всего Заремба снял с плеча автомат. Любые слова изначально ничего не могли выразить, да и перед кем говорить? Здесь нет людей, которым надо объяснять заслуги и человеческие качества погибших – все они достаточно хорошо узнали друг друга за это время. И убеждать живых в своей любви и преданности к ушедшим – слишком дешево. Юра Работяжев мечтал сделать салюты на все случаи жизни, и даже «Печальный салют». Не успел. Поэтому они отдадут дань уважения салютом армейским. Это может погубить оставшихся, навести на след Одинокого Волка и его стаю, но не дать залп над могилой – не по-человечески. Не по-офицерски.

– Заряжай, – подал негромкую команду подполковник. Что заряжать оружие на войне – надо только передернуть затвор.

– Огонь!

Три патрона по три раза. В небо, откуда прилетели вертолеты. В звезды, которые легли очень скверно и не спасли, не прикрыли. В прошлое.

– Прощайте. Мы за вами вернемся. На костылях, слепыми, без рук – но приползем и заберем вас отсюда, – пообещал Заремба. Наклонился, взял горсть земли и высыпал ее прямо на кассеты, накладные, забившиеся в угол сумки как нашкодившие котята. Волонихин стал перед замаскированной могилой на колени и прошептал еле слышно:

– Прости.

– Пойдем, – тронул его за плечо Заремба. – Надо уходить. Пусть лучше идут за нами, чем притащатся к их могиле.

Оглядываясь, пошли в горы. Карта обещала, что они небольшие, лесистые. И уж за ними – Ингушетия, где вроде бы мирная жизнь. Единственное, во что нельзя было никак поверить, – что прошло всего двое суток с момента начала операции…

Под утро выдохлись. Горы, даже если на карте обозначены как небольшие, для пешего человека остаются горами. К тому же в пути быстро вспоминается, когда и чем подкреплялся перед дорогой. Спецназовцы же с утра не держали во рту маковой росинки – только бежали и отбивались.

Приметив укромное местечко за елками, боязливо жмущимися друг к другу среди громадин-сосен, подкатились под них. В хвойной толчее тем не менее оказалось посвободнее, смогли выпрямиться. Хотя мечталось о другом – вытянуться на земле, положив гудящие ноги на рюкзаки.

Сверились еще раз с картой и компасом в отвинченной рукоятке «короля джунглей». Шли вроде правильно. Оставайся у них силы, одного дневного рывка хватило бы, чтобы дойти до границы. Но сил не было, и спецназовцев подстегивало лишь сознание, что ни боевики, ни собственные «вертушки» не оставят попыток обнаружить группу. Воюй – не хочу.

– Один спит, двое охраняют, – предложил Заремба. Такая арифметика – не в пользу отдыха. Зато она давала надежду, что их не возьмут спящими.

– Я спать, – попросил Волонихин.

Да нет, конечно же, не спать. Он хотел остаться один, со своими мыслями. А предрекалось, говорилось: «Не бери грех на душу».

Взял, дурак…

– Постелемся, – Заремба первым подступился со своим тесаком к укрывшим их елкам, выбирая ветки попушистее. Кто укрывает, тот и страдает. Кто ближе – тому и больней. Извечное противоречие природы и человеческих отношений.

– Не хотел бы я оказаться на месте Ивана, – проговорил и Туманов, когда остались одни.

– Каких мужиков потеряли, – вроде о другом, а на самом деле все о том же проговорил Заремба. – Знать бы, за что.

Когда подобные вопросы задает командир, подчиненным остается только пожалеть себя.

– Авантюра, конечно, – грустно усмехнулся Туманов. – С самого начала, когда пошел разговор о деньгах и подборе отслуживших в органах или в армии офицерах, лично мне стало ясно, что втягиваюсь в большую игру. А вот отказаться не смог. Подловили, сволочи, в самый острый момент.

Заремба вспомнил слова Вениамина Витальевича о Марине, тоже крайне нуждавшейся в деньгах на жилье. Попытался узнать у пограничника причину его согласия на участие в операции.

– Банальность вообще-то. Заставу мою бывшую перекинули из Армении под Псков. Лес, палатки, а в области, на чью шею посадили моих солдат и семьи офицеров, нулевой бюджет. Перспектив, соответственно, никаких, – охотно объяснил капитан свои проблемы. – Подумал: заимею вдруг деньги – закуплю продуктов, фруктов детишкам и солдатам, привезу на заставу. Представляешь? Мне, оказывается, совсем не безразлично, с каким настроением мои бойцы и офицеры продолжат службу. Идиоты мы, наверное. Все верим, что на нас свет клином сошелся.

– Сошелся, Василий. Поверь, сошелся, – не согласился с пессимистическим настроением Туманова подполковник. – Страна не выживет, если люди перестанут считать себя центром Вселенной.