Валентин Пригорский (Волков) - Закон Талиона

— А ты не понимаешь? Это, как наваждение, как невидимые вериги. Давным-давно нас всех опутали, связали друг с дружкой узами, к ручкам, к ножкам верёвочки, чтоб, как ма-рионетки. А за верёвочки-то дёргает призрак!

Как бы подхватывая слова, вновь зашумел ветер в кронах.

— Уж будто бы? Братан, держава — не кукловод.

Глаза Камаева — Муссона полыхнули фосфором.

— Я державу не предавал, и вас не предавал. Уж это ты понимаешь? А вот нас предали!

— Если всё дело только в этом…, - Аркан выпростал запястье левой руки из рукава светло-серой ветровки, посмотрел на часы, присвистнул, — я закурю, не возражаешь? Бзик у меня такой — курю по часам. Могут же у нормального человека быть бзики?

Камаев по-доброму улыбнулся.

— Ты у нас всегда был с придурью.

При слове "нас" Аркан хитро глянул поверх руки, прикрывавшей огонёк зажигалки от ветра.

Муса потускнел.

— Не придирайся к словам. Оговорился.

— А я, — Аркан развёл руками, пыхнул дымом, — вообще молчу. Но оговорка символич-ная.

Камаев совсем нахмурился.

— Символы иллюзорны.

— Не скажи. Символы, они разные. Слышь, — в голосе Аркана зазвучала чуть ли не мольба, — братан, бросай это дело! Десять нарядов вне очереди за самоволку, и опять в бой. А? Куда ты без нас? И мы без тебя?

Камаев отрицательно дёрнул шеей.

— Поздно. Не хочу. Не могу так. Ты в очистительный огонь веришь?

— Очистительный? Как костры инквизиции? Ради тебя, во что хошь.

— Болтун ты, — Камаев не по обычаю вяло отмахнулся, — но я же не слепой, вижу: ты ме-ня не понимаешь и потому судишь. Странный у нас разговор. Десять лет ты считал меня по-гибшим, а встретились и болтаем, будто вчера расстались. Будто всё дело только во мне. Де-лаешь вид, будто моя изменённая внешность тебя не удивляет. И трупы под ногами в поряд-ке вещей. Хитришь, Аркан.

— Ну, хитрю. Ради тебя же.

— А ты не расточай попусту, — Камаев распрямился, руки в карманах, ноги на ширине плеч, взгляд надменный, — лучше выслушай, а потом суди. Готов?

Аркан, склонив голову набок, выдержал паузу и сказал требовательно, с напором, словно приказал:

— Я тебя слушаю.

Надоедливый, как рыночный торговец сладостями из Термеза, холодный и пыльный афганец временно затих, перестав ездить по ушам своим шакальим завыванием. Хорошо вооружённый отряд курдских воинов давно миновал усыпанный сухими листьями по низу и совершенно голый по верху, в сумерках похожий на скопище причудливых кораллов в мут-новатой аквариумной воде, заполненный костяным постукиванием лес, и углубился в скалы. Там, поблизости от вытекающего из ледников ручья, в расщелине на высоте в пару тысяч метров разожгли костры, заварили похлёбку с вяленой козлятиной, обустроились на ночь.

Командир отряда и единственный из всех не курд, известный здесь под именем Керим-тоджик, умел мысленным взором прощупывать окрестности чуть ли не на километр вокруг, но своё умение не афишировал, предпочитая выставлять караул на ночь, чтоб не допускать расслабона — с дисциплинкой тут и без того не того. Именно он на пределе ощущений поймал болезненный импульс, исходящий от бредущего по тропе одинокого путника.

Путник в этих местах — явление редкое, почти невозможное. Только сумасшедший пойдёт зимой в горы в одиночку. И импульс какой-то затухающий. Он умирает, он обречён, но то ли не знает об этом, то ли на что-то надеется и идёт. Ночью, при нулевой видимости, когда луна зависла лишь в виде узкого серпа, а сухие звёзды светят только сами себе, быть ему в скором времени лёгкой добычей шакалов.

Керим-тоджик жестом подозвал заместителя, самого авторитетного в отряде бойца.

— Султан, я отлучусь на час-другой. Оружие не беру, пробегусь налегке. Без проблем. Всё, как обычно.

Султан, коренастый, чернобородый здоровяк в камуфляже, кивнул.

— Я понял, командир. Всё, как обычно.

Боец ничуть не удивился и не обеспокоился — за командиром такое водилось, а если попадёт в переделку, что сомнительно, то худо придётся не ему, уж это точно.

Керим в одно касание переметнул тело через щербатый выступ и исчез в темноте, со-рвавшись в стремительный бег. Кабы кто-нибудь, допустим, по невероятной случайности, оказался этой ночью в скалах и смог увидеть летящую над выступающими камнями и коварными трещинами тень, он бы решил, что ему блазнится от усталости, или сам шайтан спешит куда-то по своим шайтаньим делам. И правильно — ни одно живое существо не способно так двигаться.

Через три минуты Керим-тоджик придержал человека за плечо.

…Камаев, подстёгивая память, рассеянно-задумчиво смотрел поверх плеча Аркана на частокол бурого леса за дальней кромкой главного карьера.

— Меня он не заметил. Впрочем, он не заметил бы и накатывающего на него танка. Его терзала дикая боль. Как он держался — ума не приложу. Ещё пытался идти. Какой там! Глаза закатились, язык вывалился, всего трясёт, ноги полусогнуты, руки болтаются, а пальцы замысловато шевелятся, будто плетут кружево. Качнётся, сделает шаг в сторону, его тут же качнёт обратно. Так и топчется. Выглядело это…, даже не могу подобрать определения — кошмарной клоунадой, что ли. Я его подхватил, и он обмяк, сполз на землю. С виду — обыкновенный пуштун, одетый в не годный на портянки, замызганный балахон и чудовищно грязные шальвары. Обувь, правда, добротная — армейские шнурованные ботинки, американские. А земля-то стылая, да и не земля, а осыпной щебень. Ну, положил я его на этот щебень, убрал боль, внушил ему ощущение комфорта и тепла, влагообмен подстегнул, чтоб снять жажду, чтоб языком мог шевелить. И тут он забормотал сначала на афганском, потом по-русски. Так я в первый и единственный раз встретился с Камаевым Доржи Камаевичем — майором группы "Каскад" отдела внешней разведки при российском пограничном контингенте на афгано-туркменской границе. Это я чуть позже узнал. Человек, говорящий по-русски на Гиндукуше, естественно, заинтересовал меня чрезвычайно. А он лопотал, будто докладывал. Обследовал я его тело самым тщательным образом и понял, что мне его уже не вылечить. Печень разложилась практически полностью, процесс необратим, и жить ему осталось всего-ничего. Гулял у него в крови какой-то растительный яд, похожий на яд бледной поганки. Тот тоже сначала разрушает печень, а уж потом появляются симптомы отравления, когда человек уже безнадёжен. Что бы ты сделал на моём месте? Вот и я постарался его разговорить, выведать, кто он такой, как здесь очутился, куда шёл? Он был без сознания, но ему было хорошо и казалось, что беседует с другом, и он подробно отвечал на наводящие вопросы. Работал он в окружении руководства талибов, почуял, что попал под подозрение и слинял. Когда подсунули ему яд, не знает. Полагаю, что тамошние контрразведчики, засомневавшись в нём, решили не париться, а просто-напросто незаметно так вывести в расход сомнительного сподвижника по принципу: "нет человека — нет проблемы". Заболел — помер. Бывает. Там у них тоже "в товарищах согласья нет". За полтора часа, что он жил, я выспросил у него многое и по службе, и по жизни. Вызнал контакты и пароли, место схрона с контейнером, подчинённость, взаимоотношения с товарищами по работе, семейное положение, адрес однокомнатной квартирки в Москве, и ещё столько всего, что запросто мог сойти за него. Я как бы видел и мог перенять его манеру поведения, жесты, голос. Вот только внешность…, кстати, и внешность тоже. Обследуя его, я обратил внимание на схожесть строения скелета и формы черепа с моими собственными. Тогда я ещё не собирался принять его облик, хотя, чёрт знает. Во всяком случае, в моей памяти отложились характерные приметы: шрамы, родимые пятна, следы сросшихся переломов, состояние зубов и, между прочим, па-пиллярные линии. Теперь понимаешь, откуда всё это? — Муса дотронулся кончиками пальцев до своего носа.