Салов Борисович: - Игры маньяков

Он подошел к входной двери и дернул за ручку. Она была не заперта. Он приоткрыл дверь на несколько миллиметров и услышал звук телевизора.

Отлично. Он просунул голову в дверь. В фойе, красавчики. Рустам будет в шести метрах от Израильянца. Когда он шел через фойе, телевизор бросал бледный мерцающий свет через открытую дверь. Других огней не было. Опять повезло.

Сквозь стеклянные стены комнаты он увидел освещенную веранду, на которой только что стоял. Убедившись, что позади него нет света, он подался вперед и увидел Израильянца, развалившегося на диване лицом к телевизору. Он задремал, едва проснувшись. Еще шаг вперед, но Рустама не было.

Внезапно он услышал шум спускаемой воды в туалете и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Рустама, который появился из-за угла в другом конце коридора, нащупывая молнию на брюках. Он едва ли был настороже и, вероятно, тоже задремал перед телевизором, прежде чем подняться и пойти в ванную. Мужчина вытянул руку горизонтально в темном коридоре, и Рустам буквально наткнулся на его пистолет.

Пистолет чихнул, и голова Рустама откинулась назад, как будто его ударили молотком, а ноги вылетели из-под него. Он упал на пол с глухим стуком, через полсекунды после того, как большая часть его мозга ударилась о стену коридора.

Мужчина развернулся и встал перед огромным экраном, глядя на Израильянца, который все еще пытался подняться на ноги. Когда он наконец выпрямился и выпрямился, мужчина держал пульт на экране. Звук прекратился.

Они стояли друг против друга в тишине, кофейный столик стоял между ними.

— Сидеть, — сказал мужчина. Выражение лица Рубена было вялым, и бледный свет от экрана прыгал по всему его лицу, усиливая выражение шока.

— Садись, — повторил мужчина по-русски.

Израильянц безмолвно подчинился, рухнув на то самое место, откуда только что с таким трудом поднимался. Мужчина подошел к кофейному столику. Затем он обошел его, нависая над Рубеном, его замаскированные гениталии болтались на расстоянии вытянутой руки от его лица. Мужчина медленно опустился на кофейный столик, почти касаясь коленями колен Израильянца.

— Сними рубашку.

Прошло несколько секунд, прежде чем Рубен начал расстегивать свою рубашку. Когда он снял ее, мужчина протянул руку и взял его у него. Он начал медленно вытирать лицо, размазывая краску, его глаза впились в глаза Израильянца так крепко, как будто это были маленькие руки, державшие его. Рубен смотрел, как из-под краски проступает цвет человеческой плоти. Его глаза непроизвольно сузились, когда он инстинктивно попытался узнать человека под краской.

Внезапно он понял, кто это.

Израильянц обмяк и откинулся на спинку дивана. Комната наполнилась запахом экскрементов, челюсть Рубена от изумления отвисла. У некоторых мужчин есть шестое чувство относительно их последних мгновений, что-то, что говорит им, что на этот раз это не будет быстро. Часто такая интуитивная уверенность ошеломляет, и этот момент осознания высасывает из них все. Так было с Рубеном Израильянцем. Теперь у него остались только две вещи: смерть и страх смерти.

Мужчина был удивлен внезапным падением. Он всегда ожидал, что Израильянц будет драться как бешеный кабан. Это было неожиданно. Но это ничего не значило, так или иначе.

— Ложись на пол.

Рубен непонимающе посмотрел на него.

Мужчина встал.

— Ложись на пол.

Израильянц поколебался, потом соскользнул с дивана на пол. Он не знал, какую позицию занять на полу, поэтому встал на колени, почти на бок, закатив глаза.

— На спину, — сказал мужчина. Затем, стоя над Рубеном, он нагнулся и расстегнул его пояс, а затем пояс брюк. Потом снял с Израильянца дорогие туфли из крокодиловой кожи. Он схватился за низ шелковых брюк и стянул их. Он отступил назад, глядя на него.

— Сними нижнее белье.

Израильянц катался по полу, вылезая из испачканного испражнениями белья.

— Засунь их себе в рот.

Рубен без колебаний подчинился.

Затем мужчина вернулся к кофейному столику и снова сел. Он посмотрел на Израильянца, изучая его. Для своего возраста он был на удивление хорошо сложен. Почти спортивно.

— Как ты думаешь, Рубен, — спросил мужчина, — страх у разных людей разный? Есть ли только «страх», единственная вещь, которая одинакова для всех? Или есть виды страхов? — Он на мгновение задумался. — Детский страх. Думаешь, это отличается от мужского страха? — Он сделал паузу, как будто давая Израильянцу созерцать это. И тогда он сказал:

— Как это не может быть?

— И как долго человек может бояться, Рубен? — продолжил мужчина тихим, непринужденным тоном. Он ждал ответа, как будто действительно ожидал, что Рубен ответит. — Несколько дней? Недели? Месяцев?

Возникла пауза.

— Мне кажется, что через некоторое время, а это время, вероятно, отличается для разных людей, страх превращается во что-то другое. Для тебя, человека столь опытного в таких вещах, кто знает, этот период времени может быть… бесконечным…

Он на мгновение задумался.

— А ты как думаешь? — он снова спросил Израильянца. — Ты что-то вроде философа в этом вопросе.

Рубен лежал на полу в оцепенении, его пропитанное фекалиями нижнее белье свисало изо рта, предплечья были подняты, запястья откинуты назад в позе онемевшего недоверия.

— Вот что я думаю, Рубен, — продолжал мужчина. — Я думаю, что через долгое время, если то, что вызывает страх, продолжается и не уходит, тогда сам страх трансформируется, почти как химическая реакция. Это превращается в ужас. И это, я думаю, более интенсивный опыт. Ужас начинает вас разъедать.

Мужчина заметил, что глаза Израильянца начали приобретать стеклянный оттенок отчужденности. В такие моменты его глаза закрывала пленка, похожая на катаракту, хотя и не молочного цвета, а скорее блестящего, отражающего, так что пленка ловила свет и затемняла глаз за отражением.

Мужчина изучал Израильянца в бледном мерцающем свете телевизора — идеальной ауре для того, что должно было произойти. Это был правильный оттенок бледности. И его отрывистый свет был как раз подходящей модуляцией для ужаса.

Рубен не шевелился, его руки все еще были подняты, запястья все еще были запрокинуты назад.

— Давай вместе исследуем эти философские вопросы, Рубик, ты и я. А я в таком деле новичок. Постепенно, конечно, мы сможем прийти к глубокому и тайному пониманию этого вневременного предмета.

Карен Манасян достал свой мобильник и нажал кнопку.

— Подгони машину, — сказал он, не сводя глаз со Смирина.

В одно мгновение Борис почувствовал, как все вокруг изменилось. Его собственная глупость спровоцировала что-то здесь, и у него было тошнотворное чувство, что он повернул за очень серьезный угол.