Игорь Сотников - Палиндром

Но сейчас на глазу Гноза всех этих преимуществ нет, а вот полная боли выразительность сожаления за разбитые очки есть. И выходит, что хозяином положения пока является Коконов, по которому, конечно, плачет верёвка на рее, но он хоть и догадывается об этом своём возможном будущем в прошлом, всё же не прислушивается к голосу разума, и продолжает подначивать Гноза.

– Хотя вполне возможно, что Люся об этом твоём полном подлостей и распутства втором я догадывается, а может даже и знает. – В задумчивости принялся рассуждать Коконов, не забывая посматривать на Гноза – кто знает, не взбелениться он, когда Коконов достигнет своей цели, вывести его из себя. – А если это так, то это возможно только в одном случае. – Сказал Коконов, бросив внимательный взгляд на Гноза, которому, судя по его напряжению, было крайне интересно узнать, почему Люся до сих пор его, распутника и негодяя, при себе держит и как может с его дурными привычками борется.

– Я бы так не смог. – Часто себе признавался Гноз, глядя на себя всего помятого в зеркало, висящее и не пойми в чьей квартире, о которой Гнозу было известно только одно, это не его уютное гнёздышко. – Ну и что ты там встал? Долго тебя ещё ждать? – из спальни до Гноза доносится совершенно незнакомый голос какой-то недовольной тётки. – Иду дорогая. – Расплывшись в до чего же лицемерной и противной улыбке (даже самому противно на себя смотреть в зеркало), кричит в ответ Гноз и, прихватив с тумбочки бутылку шампанского, на цыпочках бежит в спальню к своей дорогой, которую он в первый раз видит.

– А всё на самом деле просто и объяснимо. – Говорит Коконов. – Она тебя отлично понимает. – От этих слов Коконова, Гнозу так потеплело в душе и стало бесконечно признательно жалко свою супругу, отчего он захотел услышать голос своей Люси, и был даже готов простить Коконова за само его существование вопреки ему. Но Коконов не был бы им, человеком живущим вопреки Гнозу, если бы он какой-нибудь пакостью, не то что бы всё испортил, а он перевернул всё с ног наголову.

– А она отлично тебя понимает, потому что её всё устраивает, ведь она сама такая же как и ты, беспринципная ханжа, распутница и эгоистка. – Выпалил Коконов, действительно всё перевернув в Гнозе с ног наголову. Где его всегда имевшая место подозрительность, получив такие веские доказательства изменнического характера своей супруги со стороны Коконова, увидела в прежнем поведении своей Люси действия не совместимые со званием верной жены и супруги.

– А я так бы смогла! – стоя напротив зеркала в одной комбинации, сшитой из подлости и коварства, как это представилось Гнозу, с искренним смехом посмеявшись над своим муженьком лопухом, сказала Люся.

– Ну и что ты там встала? Хорош уже ржать над своим мужем лопухом, давай мигом ко мне с шампанским! – орёт из спальни, кто бы мог подумать, сам Коконов. И Люся, восторженно крикнув: «Несусь дорогой!», – несётся сволочь! – ожидаемо крепко закончил свою мысль Гноз.

И от этих умопомрачительных представлений в глазах Гноза всё потемнело, – чему также способствовал налезший на глаза пробковый шлем, – а ум за разум начал заходить от невозможно постичь, что за мыслей, – он вдруг решил, что его шлем сделан из тех самых пробок из под шампанского, которое Люся с Коконовым выпили за его счёт (отчего этот его шлем стал выполнять фигуральную функцию его рогов), – и Гноз, наверное, сейчас бы вцепился в лужёную глотку Коконова (а кто стерпит, когда за твой счёт так наслаждаются жизнью), но тут так вдруг в голову Гноза попадает брошенный кем-то в бассейне мяч, что это расстраивает все эти мстительные планы Гноза.

И оглушённый Гноз, подслеповатым взглядом хорька, ничего не понимая, смотрит на отлетевший мяч, и пытается сообразить, что всё это может значить. И что ему сейчас делать, взять и проткнуть мяч или с восхитительной улыбкой подняв его, подняться на ноги и спросить плавающих в бассейне русалок: «Что, бросить?». А когда они весело крикнут: «Бросить!», – то так его бросить, – прямо за борт корабля, – чтобы они на всю свою жизнь запомнили, как нельзя разбрасываться мячами.

– Хотя с его помощью можно эту рожу Коконова выбросить с места. – Задумался Гноз, будучи не сильно уверенным в своих силах перебросить палубу, в попытке выбросить мяч. А вот до Коконова он точно добросит мяч. С чем он и потянулся к мячу, но, что за закон подлости, он опять не успел реализовать свои желания, так как наткнулся на брошенное в свой адрес замечание со стороны вдруг появившейся Линды. – А вы, Леонид, я смотрю, время за зря не тратите. Держите себя в спортивной форме.

Ну и Гноз, по своей сути человек слабохарактерный и воск в женских руках, сразу же потёк, и всему поверил, что на его счёт сказала Линда. И Гноз противно так улыбается в сторону Линды, которую он без очков не слишком отчётливо видит (вот почему её появление для него было столь неожиданным – не заметил) и, взяв мяч, выпрямляется во весь рост, – мол, я таков, – и вслед за этим обращается к плавающим русалкам: «Ну и кому бросить мяч?». На что он слышит крайне удививший его ответ. – А ты брось его в Коконова. Ему будет полезно взбодриться.

И хотя этот ответ полностью отвечал желанию Гноза, распечатать физиономию Коконова мячом, он всё-таки не поверил своему слуху, слишком уж не похоже это было на правду. – Хотя почему непохоже, – тут же в противовес своему сомнению рассудил Гноз, – этого Коконова все вокруг терпеть не могут, и только я один решаюсь, прямо в его физиономию, открыто ему высказывать, как он всех достал. А так как ни у кого такой как у меня смелости нет, то они так сказать, и решили воспользоваться моментом. – Гноз, покосившись, посмотрел на Коконова и, обнаружив, что тот прикимарил, теперь только догадался, почему к нему так открыто обратились с этой просьбой.

И хотя Гноз терпеть не мог быть послушным орудием в чужих руках, но приходилось, всё же на этот раз и он сам был не прочь напомнить Коконову о том, что засыпать с открытым лицом на палящем солнце, да ещё рядом с ним, небезопасно и грозит крайне неприятными последствиями. – Солнечным ударом! – восторженно усмехнулся Гноз, изо всех сил размахнувшись мячом так невероятно экспрессивно, что становится страшно не только за будущее Коконова, которому точно на месте не усидеть, после такого попадания мячом, но и за Гноза, чей размах грозил ему вывихом руки и падением на скользкой от воды палубе.

И вот мяч Гнозом запущен прямо в голову Коконова, и как рассчитывал Гноз, должен сейчас сбив с его физиономии всё его довольство жизнью, выкинуть его со своего места возлежания, но тут вновь что-то идёт не так, и Гноз ничего подобного позорного со стороны Коконова не слышит. И тогда Гноз решает открыть свои глаза, которые он всегда в страхе зажмуривает, когда что-нибудь кидает в своего противника, – а все думают, что он наслаждается этими своими действиями (он, как правило, раскидывается своими пакостными словами).