Марина Серова - Вранье высшей пробы

— Э, не так быстро, — протянул чем-то довольный лейтенант, проследив за моей прыткостью. Закрыв клетку, он, подойдя ко мне, тихо шепнул — Твой полковник за тобой приехал.

Неужели? Мне с трудом в это верилось. Поежившись от непроходящего ужаса, который принес мне кошмарный сон, я проглотила ком, застрявший в пересохшем горле, и последовала за лейтенантом.

Под мою роспись он вернул мне сумку, уже ждущую меня на столе.

— Что от меня еще требуется? — нетерпеливо спросила я, готовая при команде «марш» сорваться со старта.

— Пойдемте со мной, — улыбнулся лейтенант и повел меня в сторону выхода из помещения.

Каким же свежим и ароматным показался мне утренний воздух! Почувствовав легкое головокружение от навалившегося на меня кислородного изобилия, я приостановилась и тут увидела служебную машину полковника Делуна и его самого, восседавшего на переднем сиденье. Лейтенант подвел меня к машине, открыл заднюю дверь и после того, как я уселась, захлопнул ее. «Козлик» тронулся, а лейтенант все продолжал стоять и смотреть нам вслед.

— Где находятся доказательства? — хмуро и отрывисто спросил меня полковник, не поворачивая головы, когда мы уже отъехали от Ленинского РОВД на приличное расстояние.

— У меня дома, — проговорила я. Все-таки я не ошиблась и попала в точку! Делуну было небезразлично поведение его жены, и раз ему потребовались доказательства, значит, он ни в чем подобном свою жену не подозревал.

Полковник назвал мой адрес водителю, и тот, согласно кивнув головой, свернул в сторону моего района. Делун лишний раз продемонстрировал свою отличную осведомленность, касающуюся детектива Татьяны Ивановой, а также прекрасную память.

Я чувствовала себя совершенно разбитой. Жесткие доски лавочки изрядно намяли мне бока, и теперь каждый вздох отзывался болями в грудной клетке. Только сейчас я сообразила, что не спросила, на какую стоянку была отогнана моя «девятка». Ладно, позвоню лейтенанту, когда доберусь до дома.

Жутко хотелось спать, но сначала необходимо расплатиться по долгам с полковником. Веки мои смыкались, и только ценой невероятных усилий мне удалось не заснуть. Я заставляла себя вглядываться в прохожих, спешащих на работу, и определять, насколько наряд того или иного гражданина ему к лицу.

«Козлик» затормозил у моего дома, и мы с полковником вышли наружу. Он предпочел идти сзади меня, совсем как конвоир. Не зря он сегодня приснился мне в этой ипостаси. Спиной чувствуя его взгляд, я напряженно думала: после того, как он получит доказательства измены его жены, пусть и не прямые, оставит он меня в покое или продолжит крутить мясорубку правосудия? Хоть я и вышла на свободу, но нет никаких гарантий, что вновь стараниями полковника не угожу за решетку.

Нужная кассета с диктофонной записью вместе с фотографиями лежала приготовленной на журнальном столике. Негативы и копия аудиозаписи находились в моем мини-сейфе. Они могут мне понадобиться, если Делун нарушит правила игры и даст ход делу о незаконной слежке за его женой.

И не подумав последовать моему примеру и разуться, полковник прошел вслед за мной в комнату и без приглашения сел в кресло.

Протянув ему стопку фотографий, я вставила кассету в магнитофон и нажала на кнопку. Теперь мне оставалось лишь следить за выражением лица полковника, которое никогда не отличалось богатством красок. Суровый взгляд и плотно сжатые челюсти — вот и все, что можно было увидеть.

И все же обнаружить в качестве любовника своей жены собственного сына Делун не ожидал. Лицо его окаменело. Он долго смотрел на первый снимок, застыв в кресле, словно изваяние. Я даже сомневалась, слышал ли он голоса, воспроизводимые магнитофоном. После того как Инесса произнесла сакраментальную фразу: «А ты спишь еще и с ней!», полковник вздрогнул. Он все прекрасно слышал. Инессой было произнесено всего несколько фраз, но все они носили печать отчаявшейся оставленной любовником женщины. Несмотря на то что тогда, при встрече Инессы и Геннадия на улице, я стояла не очень близко, все слова обоих героев этой душераздирающей сцены были отчетливо слышны, и сейчас они действовали на полковника, словно удары хлыста.

После слов сына, когда он назвал мачеху «старой коровой», а ее прелести «отвисшими», Делун закрыл лицо ладонью. Запись кончилась. Я перемотала ее на начало и включила снова, чтобы закрепить эффект. Это выглядело довольно безжалостно, но полковник меня не останавливал.

Прослушав запись второй раз, полковник хрипло и еле слышно произнес:

— Достаточно.

После того как щелкнула кнопка, он дрожащими руками стал просматривать один снимок за другим. Я стояла справа от его кресла, и мне все было прекрасно видно. Вот Инесса трясет пасынка за грудки. Вот она отвешивает ему пощечину. А теперь уже лежит на асфальте, и ее лицо искажено ненавистью, перемешанной с отчаяньем. Обычно невозмутимый лик ее пасынка в этот момент перекосила злоба.

Конечно, гораздо убедительнее смотрелись бы фотографии, на которых мачеха и пасынок были бы запечатлены в постельных сценах. Но, на мой взгляд, и при этой встрече они оба сказали достаточно для того, чтобы полковник смог сделать соответствующие выводы.

Особенно долго Делун задержался на последней, финальной фотографии. Он смотрел на свою униженную, распластанную на асфальте жену будто в последний раз. Во мне шевельнулось что-то, очень похожее на жалость, но, вспомнив о моральных и физических мучениях, которые я перенесла, сидя в клетке по милости этого человека, мое сострадание улетучилось. Так получается, что каждый в жизни борется за себя. И полковник, и я были тому красноречивыми примерами.

Делун протянул мне ладонь.

— Кассету.

Я извлекла ее из магнитофона и протянула полковнику. Лицо его было настолько бледным, что, когда он стал тяжело подниматься с кресла, я подумала о том, как бы он не потерял сознание и мне не пришлось вызывать ему «Скорую». Но Делун относился к разряду настоящих вояк. Он справился с собой, даже смог развернуть плечи. Молча дойдя до двери, напоследок обернулся.

— Если хотите жить спокойно, держитесь подальше от моей семьи.

Слово «семья» он выговорил твердо, как бы по привычке, не позволяя себе задуматься, а есть ли она теперь у него. Мол, пусть и никудышная, но все равно моя. А раз так, значит, не смей никто трогать. Да, полковник был настоящим мужиком, и, несмотря на то, что он мне сделал, я прониклась к нему уважением.

Дверь захлопнулась, и я, превозмогая желание тут же упасть на диван, поплелась в ванную. Стоя под душем, драила себя так, будто я Изабелла испанская, не мывшаяся тринадцать лет. Через двадцать минут орудования мочалкой мне показалось, что вся вонь, въевшаяся в мою кожу, наконец смыта. После этого я с чистым телом и спокойной душой повалилась на вожделенный диван, обняла подушку и забылась крепким сном.