Галина Романова - Ты у него одна

Альма Исааковна, пожилая дама небольшого роста с сильно выпученными карими глазами и седыми неряшливыми кудрями, жила с братом всю свою жизнь. Всячески опекая его и оберегая от гадких и гнусных посягательств различного рода «гэтэр» (она именно так произносила это слово, делая усиленный нажим на букве «е» и произнося ее непременно как «э»). В результате ее благостного вмешательства в судьбу любимого брата тот остался без семьи, без детей и соответственно без внуков. Жизнь в городе ему наскучила приблизительно лет десять назад.

– Устал, милая, очень устал, – жаловался он матери Эльмиры и, поднося к подрагивающим губам ее нежную ручку, добавлял: – От всего и от всех устал…

Еще бы ему было не устать! Кто его только не донимал!

И милиция, использующая его в качестве консультанта в раскрытии преступлений, где хоть искрой отсвечивал какой-нибудь драгоценный камень или металл.

И бандиты, которые, словно воронье, стаями слетались на его славу ювелирного виртуоза, способного так огранить любую стекляшку, что отличить ее от настоящего алмаза могла только экспертиза высокого уровня. Мотивы бывали разные. Кто-то хотел пустить пыль в глаза длинноногой глупышке и заполучить авансом ее душу и тело в обмен на фальшивое колечко. Кто-то и своих жен не брезговал наряжать в его колье и подвески. Ну, а кому-то это было нужно для обмана деловых партнеров.

Все это было сопряжено с определенным риском и нервным перенапряжением. Однажды случилось так, что консультант узнал в представленном ему «вещдоке» – колье – свое изделие. И все бы было ничего, кабы не украшало оно труп молодой хорошенькой девочки. Сергей Исаакович тогда сильно перетрусил. Мало того что он узнал колье, мало того что знал заказчика и девушку эту узнал, так предстояло еще объяснение с милицией. Как он выкрутился из всей этой давней истории, Эмма не помнила. Знала только, что сразу после того, как все улеглось, он уехал в эту деревню и более оттуда и носа не показывал…

Еле-еле продвигаясь вперед на первой передаче, Эмма въехала на пригорок и резко притормозила. Нет, такими красотами, что предстали сейчас перед ее взором, надлежало все же полюбоваться. Не проскочить с пригорка, не замечая, а постоять и посмотреть…

Если бы в центральной полосе России когда-то извергались вулканы, то с уверенностью можно было бы сказать, что Митягино уютно расположилось в одном из кратеров. Сердцевина остывшего жерла наполнилась со временем водой. Обросла камышами и кувшинками. Заселилась живностью. И получила со временем название – озеро Кирча.

Народ плотно облепил берега озера домами, домушками и лачугами и жил себе припеваючи, совершенно не горюя о том, что в селе нет ни одной заасфальтированной дорожки и редко горит свет. Про радио они и думать забыли. Почта приезжала раз в неделю. Магазина, правда, нашим властям селян лишить не удалось, потому как мелкий бизнесмен шагнул и сюда, установив на противоположных берегах озера по торговой палатке.

Невзирая на самый конец августа, в деревне было по-весеннему зелено, свежо и как-то солнечно. Эмма подняла голову к небу и подивилась странным природным метаморфозам, сумевшим разредить плотную гряду облаков именно над этим местечком и высветить скупыми лучами солнца бушующие клумбы в палисадниках, лозинки по берегам озера и множество березок, кучкующихся по опушкам.

– Красота какая… – рассеянно обронила она вполголоса и попыталась отыскать дом брата и сестры Бурковых.

С того места, где она стояла, виден был лишь конек их крыши, сверкающий новехонькой оцинковкой. Эмма села за руль, плавно покатилась с пригорка и вскоре уже тормозила у резной калитки.

Сергей Исаакович работал в палисаднике. Его согбенную спину в неизменной овчинной безрукавке, которую она помнила еще с детства, Эмма увидела, стоило ей лишь потянуть на себя калитку.

– Сергей Исаакович! – как можно громче позвала она его и подивилась тому спазму в горле, что вдруг сделал ее голос непонятно вибрирующим. – Здравствуйте!

Господи! Сколько же ему лет? Он превратился в настоящего старца. Седые космы волос венчиком обрамляли обширную лысину. Кустистые брови. Выцветшие ресницы. Дряблые щеки в возрастных пигментных пятнах. Руки, которые он потянул к ней, дернувшись от звука ее голоса, словно от удара, старчески подрагивали.

– Девочка моя!.. – с непонятным присвистом произнес Сергей Исаакович и вдруг заплакал, обняв ее.

Преинтересные эмоции она сегодня будит в людях, если не сказать, что странные. Что-то всех сегодня непременно тянет пустить слезу, общаясь с ней. Вон и Сергей Исаакович расчувствовался, расцеловав ее в обе щеки и погладив по плечам. Не к добру это! Ох, не к добру!

– Красавица какая… – Прежним зорким взглядом Бурков оглядел ее с головы до пят и тут же потащил в дом. – Идем, идем, я тебя чаем угощу. С вареньем… С клубничным. Еще Альмочка варила. Померла она, Эммочка. Померла. Как сидела на стуле с вязаньем, гудела на меня, да так за этим занятием и померла.

Это могло показаться странным, но скорби в его голосе не было. И зная о строптивом нраве его сестры, Эмма его не осуждала.

Она вошла в аккуратно прибранную светелку, уселась в красный угол под образами и… почти тут же напрочь забыла о времени. Сергей Исаакович накрыл стол. Горделиво выставил перед ней старинный медный самовар, сияющий начищенными боками. Вазочки с медом и вареньем, блюдца с калачами и карамельками. Сел напротив, и они, не заметив, проговорили не меньше двух часов.

Воспоминания, воспоминания, воспоминания… Их было слишком много, чтобы уложить в регламент такой вот почти мимолетной встречи. И их было недостаточно много, чтобы удовлетворить потребность души, всколыхнуть и возродить к жизни былое.

– Н-да… Годы… Как любил говорить твой отец: гады годы… – Сергей Исаакович проницательно прищурился. – Что случилось, девочка моя? Мы не виделись со дня смерти твоих родителей. Я не докучал. Ты не беспокоила, хотя могла бы… Ну, да я не в упрек. При тех проблемах, что начались после их кончины, тебе было не до старика. Помочь я тебе вряд ли бы смог, учитывая глобальность вопросов. А путаться под ногами и мешаться не в моих правилах. Тут еще Альма пудовой гирей на мне висла. Но!.. Но теперь я свободен. Абсолютно свободен. И от чувства долга, и от того страха, что мне этим чувством долга было навязано. Эх, Эммочка, она мне… она мне всю жизнь испортила! Грех так говорить, но я рад ее кончине. Несказанно! Жить с оглядкой – это чудовищный груз, чудовищный. Ну так что случилось, котеночек мой? Кому я должен быть благодарен счастьем видеть тебя, а? С мужем поругалась? Так это ерунда. Помиритесь. Я паренька-то этого знавал, знавал. Много слышал о нем. Не скрою: как хорошего, так и плохого. Но тебя, слышал, любит больше жизни…