Колин Харрисон - Манхэттенский ноктюрн

Кэролайн:Тут, как я понимаю, замешана женщина.

Хоббс:Именно.

Кэролайн:Она была красивая?

Хоббс: Так же красива, как вы, только она была темнокожей, как статуэтка из красного дерева. Самая дорогая проститутка в Марселе, если, конечно, она соглашалась с вами пойти. У меня было достаточно денег, которые я спрятал в надежном месте, и вот тогда я совершил самую грандиозную глупость, на какую только был способен.

Кэролайн:Какую?

Хоббс:Я в нее влюбился и стал давать ей деньги, чтобы она проводила время только со мной. Она не возражала.

Кэролайн:Она просто-напросто пользовалась вами.

Хоббс:И я это понимал, но мне было наплевать. Почти все время мы проводили за городом и пьянствовали. Я взял напрокат машину. Она сказала, что ее зовут Моник. Она была наполовину индианка, на четверть зулуска, немного китаянка, и все это дополнялось кровью буров. Родилась она в Кейптауне. Да, жизнь у нее была – не приведи бог. Говорила она на ужасном французском. В общем, этакая расчетливая милая кошечка… в точности как ты. После войны ее похитил капитан какого-то корабля и привез в Марсель, и в результате она в него безумно влюбилась. Представляете, каким волнующим казалось все это полупьяному двадцатилетнему парню, валявшемуся в траве во французском предместье. Я был охвачен страстью и от любви буквально терял голову. Но во всем этом была явная обреченность, ведь я знал, что через несколько дней мне придется вернуться на грузовоз. Реальность тех дней не стерлась для меня со временем. Я могу выглянуть из этого окна, Кэролайн, зная, что я нахожусь в Манхэттене, в отеле «Плаза», и что сегодня восемнадцатое или какое-то еще июня, – я больше не обращаю внимания на даты, – но одновременно я существую и там, заглядывая в темные, темные глаза моей Моник. У меня нет ее фотографии, у меня нет ни единого письма. У меня нет ничего, кроме воспоминания о ней. В последний раз мы виделись двадцать третьего мая 1956 года в одиннадцать пятьдесят семь вечера. Я должен был вернуться на корабль в полночь. Мы отплывали в два часа ночи, чтобы поймать прилив. [Кэролайн закуривает сигарету. ] Ее квартира находилась на третьем этаже в четырех кварталах от доков. Я отдал ей все до последнего – франки, фунты и доллары, которые у меня были, – охотно и с радостью. Мы не расставались пять дней подряд. Мысль о разлуке с ней приводила меня в полное отчаяние, ибо я понимал, что больше никогда ее не увижу. Но в то же время я был как-то непостижимо счастлив, потому что знал, что только что пережил изрядную любовную авантюру и скоро снова окажусь на корабле, благополучно пересекающем океан.

Кэролайн:И вы с ней распрощались?

Хоббс:Конечно. Я попрощался с ней, поцеловал ее и сказал, что люблю ее и никогда не забуду и все остальное, что говорят в подобных случаях от полноты сердца, и тут она напомнила, что мне пора идти, дорога до доков займет как раз три минуты; я ответил, что смогу добежать туда за половину этого времени, и она сказала: «Ну что ж, может, двух минут и хватит»; кажется, мы поцеловались еще раз. Потом я посмотрел на нее тем самым последним взглядом, который, знаете ли, будет преследовать вас до самой смерти, и понесся вниз по лестнице и дальше, по темным улицам. И примерно в квартале от ее дома несколько обыкновенных марсельских матросов поймали меня, и хотя я был весьма рослый парень и показал все, на что способен в драке, они сильно избили меня, а один из них с дюжину раз всадил мне нож в пах, и они бросили меня там умирать.

Кэролайн:О господи.

Хоббс:Понимаете, они возненавидели меня за то, что я снял Моник. Они поняли, что на самом деле я не настоящий матрос, раз заплатил ей за пять дней, взял напрокат автомобиль и купил столько вина. И они поджидали меня, зная, когда снимается с якоря мой корабль. Я был в очень тяжелом состоянии. Мой корабль ушел без меня. Они оттащили меня с главной улицы в темный закоулок и бросили за кучей мусора. Там меня утром нашла одна старая женщина. Я был очень плох. Врач сказал, что я, видимо, потерял половину всей крови и спасла меня только моя молодость. Но эти матросы… хуже всего, что они перерезали мне нервы и подрезали все, что можно урезать. К счастью, яички у меня все-таки остались, но он после всего этого не в порядке. Не способен затвердевать. Старается, но не хватает силы. И так продолжается вот уже сорок лет. И никак! Меня смотрели лучшие в мире доктора. Лучшие! Я надеялся, что, может, какой-то способ или особый прием, – ну хоть что-то вдруг поможет… или лекарство… но все напрасно. Там умерщвлены все нервы. Я, конечно, кое-что чувствую, когда мочусь, но это все, а в другое время не ощущаю почти ничего. Так, иногда вроде немножко жарко, иногда холодно. Эрекции нет.

Кэролайн:А что было с вами потом?

Хоббс:Я долго пролежал в госпитале. Состояние мое было очень тяжелым. Деньги у меня кончились, Францию я почти не знал. И тогда я попросил сиделку связаться с редактором газеты. Но вместо этого она привела человека, который когда-то работал на Би-би-си, а в то время уже был на пенсии. Он знал английский. Мы поговорили; я назвал ему имя отца и дал его адрес. Получив известие от старого репортера, отец через три дня приехал в Марсель. Потом была частная больница в Париже. Он провел там со мной целый месяц. Читал мне газеты. Мы оба очень сильно изменились, он и я. Помню, он начал рассказывать мне о различных тонкостях газетного дела. Он был достаточно умен и подал все это так, что я невольно заинтересовался его делами. И так каждый день, час за часом. Иногда он кое-что читал мне из деловых бумаг. Велел поставить в палате специальный телефон, чтобы иметь возможность заниматься делами, сидя рядом со мной. Когда я поправился, мы улетели в Австралию. Там он сразу привел меня в редакцию. Сам я никогда бы этого не сделал, если бы не то нападение, которое я пережил, но тогда я нуждался в каком-то занятии. Он был очень умен, мой отец. Мне его очень не хватает. [Хоббс замолчал. ] Через три года он умер от коронарной недостаточности, и с тех пор я один занимаюсь этим паршивым бизнесом. [В затемненной комнате Кэролайн тесно прильнула к необъятному телу Хоббса. Минута проходила за минутой. Он дышал тяжело и часто, она легко и неслышно. Судя по смутным очертаниям, его руки медленно двигались по ее плечам и шее. Она взяла его огромную руку и приложила к своему лицу, а потом поцеловала. ] Я вам не противен?

Кэролайн:А я думаю, ты очень милый. [Она по очереди берет его пальцы и по одному кладет их себе в рот, вынимая один и принимаясь за следующий.]

Хоббс:Мне бы хотелось заняться еще кое-чем.