Наталья Андреева - Айсберг под сердцем

— Да, красиво, — согласилась Лера.

— Знаешь, я давно уже перестал реагировать на смену времен года, — пожаловался Алексей. — Раньше томился, словно жаркое в русской печи, истекая тоской: весной — по звонкой капели, глубокой осенью — по снегу. Едва он выпадет, радовался, как ребенок.

— А ребенком не радовался? — подколола она.

— Я тебе о романтике, а ты… — слегка обиделся он.

— Тогда при чем тут жаркое?

— Я на диете. Поэтому все время невольно думаю о еде.

— Я заметила, — лукаво сказала Лера. — Что на диете.

— Я даже не понял, когда это началось. Мне уже ничего не интересно, ничто не волнует. «А, снег выпал… Резину, дурак, так и не поменял. Весна пришла? Ну, жди обострения у всяких там маньяков!» Вот и все мои мысли. А радости нет. Когда-то я сказал сгоряча: жизнь состоит из сна, еды и проблем…

— Как-как? — рассмеялась она. — А ведь верно!

— Нет, Лера, есть еще и красота, которая, как говорят, спасет мир. И сегодня я ее наконец заметил. Хотя устал как собака, намерзся, перенервничал.

— Я тоже… перенервничала.

— Да слышал я! — с досадой сказал он.

— Что слышал? — сразу насторожилась Климова.

— Как Маркович тебя подколола.

— Так ты еще и подслушиваешь?!

— Это моя работа.

— Ну и что? Ты уже понял, кто бросил камень в Лукашову?

— Прямо по Библии получается, — поморщился он. — Бросил камень…

— Потому что Алине пришло время собирать их, эти камни, — спокойно сказала Климова. — Она последнее время вела себя безобразно.

— А ты? Ты, что ли, без греха?

— Тебе дядя Гриша что-то рассказал? — настороженно спросила Климова.

— Он все время что-то рассказывает. А я слушаю. А слушать, Лера, я умею.

— И какие будут выводы из всего услышанного тобой сегодня?

— Выводы такие, — он нагнулся и взял горсть снега, чтобы слепить из него комок. — Ты знаешь, кто будет играть в олимпийской пятерке. Мысленно ты ее уже составила. На доске пять фигур: белый король, иначе скип, черный король, он же вице-скип, белая ладья — ведущий, второй номер — черный слон, и маленькая черная пешка, запасная, которая вполне может оказаться проходной. И каждой из этих фигур ты уже дала имя. Твоя задача — очень тонко донести свою мысль до мистера канадца. Потому что ему, по сути, наплевать. Он никого из этих девочек не знает, для него все они — на одно русское лицо. К которому в глубине души он испытывает хорошо если просто безразличие, а не отвращение. Они для него — куклы в коробке. Поиграет и бросит, слава богу, если ни одну не сломает. И если ты грамотно поведешь свою игру, ты выиграешь партию. Потому что ты умная. У тебя уже есть план, я в этом уверен, — он с досадой отшвырнул снег, который оказался слишком перемороженным. Калерия слушала очень внимательно.

— Ну, продолжай, — предложила она, едва он замолчал.

— Ты решила стать серым кардиналом. Роль не твоя, но все когда-то меняется. Реальная власть у тех, кто стоит в тени. Мистер канадец пришел и ушел, а керлинг в России останется. Так что ты задумала, Лера?

— Ты такой умный, — насмешливо сказала она. — Все знаешь.

— А я тебе говорил, что я умный.

— И хороший психолог, — похвалила она.

— Да, неплохой. Я понимаю, что все тонко, как… Как лед в вашем керлинге! И по этому тонкому льду ты идешь к своей славе. Но ведь это же люди, не куклы. Живые люди.

— А ты, Леша, любишь людей? — вкрадчиво спросила Калерия.

— Да, наверное. Не знаю, — разоткровенничался вдруг он. — Иногда я их ненавижу. Особенно когда сосед сверху врубает телевизор в пять утра. А внизу в семь часов будят двоих детей, одного в школу, другого в садик. И эти дети начинают реветь, а отец на них орать: «Живо собирайтесь! Я на работу опаздываю!» Вот тогда я мечтаю о необитаемом острове, — вздохнул он. — Хотя это просто дети.

— А это просто спортсмены. Которые не понимают, что я делаю все для их же блага. Они думают, что я над ними издеваюсь. Намеренно им врежу. Веду какую-то свою игру. Люди не понимают, Леша, когда им делаешь хорошо, все время ищут некий скрытый смысл, подтекст. Потому что вокруг давно уже одно сплошное вранье. Непонятно, кто хороший, а кто плохой. Воровать — хорошо или плохо?

— Убивать — хорошо или плохо? — подхватил он. — Ведь уголовное дело не завели на того, кто отправил в больницу Лукашову. Потому что победителей не судят. Все ждут до Олимпиады. Если вы выиграете, вам все сойдет с рук. И вы это прекрасно понимаете. Особенно ты.

— Я устала от этой философской беседы, — оборвала его Климова.

— Ты сама выбрала тему, — огрызнулся он. — Я бы предпочел, чтобы мы пошли ко мне.

— И легли бы в постель? — усмехнулась она.

— Лера, мы не дети. Время дорого, потому что мы неумолимо стареем. Я могу, конечно, за тобой поухаживать. Но здесь нет ни винного бутика, ни цветочного киоска. И вообще спортивный режим. Я могу тебе предложить только чашку чая и… себя, — он невольно покраснел. Хорошо, что было темно! — И то ты подумаешь: не велико сокровище.

— А если нет?

— Но ты же сама сказала…

— Да мало ли что я сказала? Если я скажу тебе правду, твое самомнение, и без того непомерное, раздуется до величины совсем уж угрожающей. Поэтому тебя постоянно надо осаживать.

— Что ты и делаешь. Значит, да?

— Я этого не сказала, — лукаво улыбнулась она.

— А мне два раза объяснять не надо.

Он схватил ее за руку и оттащил в тень, где стояла огромная заснеженная ель. Лера не сопротивлялась. Он обнял ее, привлек к себе и приник к губам, оказавшимся на вкус холодно-солеными и влажными. Это потом он понял, что на ее лице все это время таяли снежинки, а губу она прикусила во время одного из его неосторожных высказываний, чтобы не ответить резкостью. И своим языком он попробовал на вкус ее кровь, чуть-чуть, самую капельку, но этого хватило, чтобы рухнуть в бездну. Он стал чувствовать то же, что и она, думать так же, как и она, желать того же, чего она хочет. Отныне он уже не соображал, что делает. Его просто не стало, была одна ОНА, с глазами такими огромными, что в них отражался весь его мир.

Он не помнил, сколько прошло времени. Сколько они с Лерой стояли под огромной елью и целовались. Голова была пьяной, сердце бешено стучало, ноги подрагивали. Хотелось схватить ее в охапку и утащить к себе, он уже предвкушал, насколько эта добыча окажется сладкой. И даже сказал хрипло:

— Идем ко мне.

— По-моему, ты слишком торопишься, — она резко отстранилась.

— Понятно. Это означает нет?

— О господи! Какой же ты все-таки дурак!

Она оттолкнула его и выскочила на тропинку. Он ударился спиной о ствол ели, и с веток ему за шиворот посыпался холодный колючий иней. Он рассмеялся.

Лера обернулась и сердито погрозила ему кулаком.

«Сама еще девчонка», — подумал он со счастливой улыбкой. Мир снова был прекрасен. Алексей с наслаждением вспомнил, что скоро Новый год. И словно почувствовал запах мандаринов и оливье. И маминых пирожков. И сердце сладко замерло в предвкушении праздника, совсем как в детстве.