Евгений Сухов - Лошадиная доза

Когда «стенки» суконщиков и татарских сошлись, Василий мгновенно принял удар в челюсть и едва устоял на ногах.

— Ах ты, с-сука! — прошипел он и кинулся на ударившего его татарина, мутузя того кулаками справа и слева. Татарин закрывался, изредка отмахиваясь, потом все-таки упал. Василий одним прыжком оседлал упавшего и начал что есть силы лупить его в лицо, сбивая костяшки пальцев в кровь.

— Э-э, урыс, итэ ни па правилам, — попытался за шкирку оттащить его от лежачего другой татарин, длинный, как жердь. — Лижащива не биют, билят!

Василий, не глядя, отмахнулся, заехав ему в живот. Длинный согнулся, упал на колени.

А Василий продолжал бить, испытывая при этом какую-то сладкую и пьянящую страсть, несравнимую даже с той, какая бывает, когда овладеваешь понравившейся бабой. Лежащий под ним татарин был всецело в его власти, и он мог делать с ним все, что угодно. Даже убить. Василий аж задохнулся от нахлынувшего всевластия, что и спасло лежащего. Собрав последние силы, тот рывком перевернулся на бок, закрывая голову, и, выскользнув из-под Василия, на коленках уполз в сторону.

А у Василия, кажется, вдесятеро прибавилось сил. Он с криком врезался в толпу татарских, раздавая тяжелые удары, свалил одного, второго… «Стенка» суконно-слободских стала помалу теснить татар, и скоро те побежали под восторженные крики и свист зрителей-суконщиков.

Когда драка закончилась, к Василию подошел тот самый цеховой, что подбивал слободчан идти на озеро бить татар.

— Ох, лихо ты сёдни бился, — хлопнув Василия по плечу, уважительно произнес цеховой. — В записные [2] Записной боец — боец, «записанный» за одной из сторон кулачного боя. Записной обычно придерживался и выпускался в бой либо тогда, когда приходила пора выручать своих, либо чтобы сломать стенку противника и решить исход поединка. мы тя определяем. Как лучшего бойца. А щас — айда в кабак! Победу обмывать…

Домой он в тот день пришел за полночь. Пьянущий донельзя. Пришел и замертво бухнулся прямо на пороге. Мария его раздела, кое-как дотащила до кровати, с трудом подняла и уложила. Долго не могла потом уснуть. Наконец, уже засыпая, услышала, как Василий мелко хихикает во сне. Сон тотчас прошел. И она долго еще лежала с открытыми глазами…

Лето девятьсот семнадцатого выдалось беспокойным. Рабочие бастовали, кабаки были переполнены, какие-то чернявые люди, в бородках и пенсне, созывали на больших улицах и площадях митинги и призывали к свержению Временного правительства и передачи всей власти Советам. Каким таким Советам надо было передавать власть, Василий не понимал, но, попав на один из таких митингов, орал вместе со всеми:

— Даешь власть Советам!

Очевидно, он был громогласнее многих, а потому был замечен оратором, который, окончив речь и уже собираясь сесть в пролетку, подошел к нему и сказал:

— Я вижу, вы товарищ сознательный и политически подкованный. Приходите к нам в губком на Рыбнорядскую улицу. Меня зовут Григорием Олькеницким…

Василий вскоре пришел. Его снова признали сознательным и вручили пачку прокламаций, призывающих пролетариат «оставаться начеку» и, по велению Казанского Губернского комитета партии большевиков, «немедленно выступить на стороне пролетарской революции», которую «ждать уже совсем недолго». Чахоточный парень, что дал ему прокламации, велел раздать их «пролетариату Суконной слободы», на что Василий охотно ответил «ага», а явившись домой, пустил бумажки на растопку печи.

В сентябре месяце он еще пару раз заходил в Губернский комитет, здоровался за руку с тамошними партийными деятелями и получил от Григория Олькеницкого, которого по-настоящему звали Гиршей Шмулевичем, предложение вступить в партию большевиков, на что Василий снова охотно сказал «ага» и тихохонько ретировался от греха подальше.

А в октябре началось…

Фабрики и заводы стали закрываться. Суконка с самого утра гудела пьяными мужиками, затевающими драки с дубьем и кольями. Ночью по слободе стало опасно ходить: можно было запросто нарваться на нож, особенно чужакам, посещающим дома терпимости. За рупь в кармане, сапоги без дырок и крестьянский спинжак со штанами можно было запросто лишиться жизни. Земский сиротский дом, где Василий по-прежнему работал кучером, едва существовал, поскольку поставки продовольствия почти полностью прекратились, персонал, так и не дождавшись положенных выплат, стал потихоньку расходиться, лошадей нечем было кормить…

В конце сентября в лавках и магазинах не стало хлеба. Зато стихийные митинги возникали едва ли не на каждой улице.

В начале октября взбунтовались гарнизонные солдаты, отказавшиеся подчиняться своим командирам. Пьяных мужиков в городе значительно прибавилось. Равно как беспорядков и прочего хаоса.

Последняя декада октября загнала мирных жителей в дома: в городе начались перестрелки и самые настоящие бои. За городом на Арском поле гулко рвались тяжелые артиллерийские снаряды.

А потом власть перешла к большевикам. Но лучше в городе отнюдь не стало. Не работали почта и телеграф. Наглухо закрылись все банки. Лавки и магазины перестали торговать. Денег нигде не платили, с полок магазинов пропали продовольственные товары. И Василий недолго думая пошел в Губернский комитет записываться в солдаты.

Его направили в штаб Красной гвардии. Там у него было несколько хороших знакомых, в том числе и начальник штаба Иван Волков. Поначалу Василия записали в интернациональный батальон имени товарища Карла Маркса, квартировавший в здании городского женского Петровского училища на улице Вторая Гора. Потом, когда батальон был развернут в полк, роту из русских и татар, где служил рядовым Василий, вместе с артиллерийским дивизионом отправили на Южный фронт. Когда он прощался с Марией, глаза ее были сухие.

— Вернешься? — только и спросила она.

— Коли не убьют, вернусь, — пообещал Василий.

Как она будет тут одна с детьми, он не думал: обходилась же как-то с детьми в Риге без мужика, обойдется и теперь. Да и не время думать о посторонних, когда надо как-то устраиваться самому, чтобы не сдохнуть с голодухи. А в армии как-никак казенные одежда и харчи. А ежели с умом подойти, то и трофеями можно разжиться…

Воевал Василий справно. Ходил в атаки, убивал неприятеля, стойко держал оборону. Как обученный грамоте и пострадавший от царского режима — в зачет этому пошел год отсидки в арестантском отделении, — в восемнадцатом году он был возведен во взводные командиры. Числился у начальства на хорошем счету. Когда его взводу было поручено расстрелять двух дезертиров, охотно принял приказ к исполнению и самолично расстрелял из нагана одного из двоих беглецов с поля боя. Невольно поймал себя на том, что, когда нажимал на спусковой крючок, его вдруг объяла та же пьянящая сладость всевластия, какую он испытывал в кулачном бою в Казани на льду озера Кабан.