Андреас Эшбах - Нобелевская премия

Он устало кивнул.

— Можете сказать это во всеуслышание.

Я покинул его и зашагал прямиком, правда, не к тому мосту, через который можно попасть к зданию парламента. Вместо этого я поспешил к моей машине, припаркованной в неположенном месте, и достал из неё всё то, что при личном обыске сразу же было бы обнаружено. Затем я вернулся к Гранд-отелю и на сей раз вошёл через парадный вход.

Фешенебельные отели привычны к непривычно одетым людям. Тем не менее я бросался в глаза в моей кожаной куртке, во всяком случае, ко мне тут же подошёл охранник. Он выглядел представительнее, чем Мате, и с известным подтекстом осведомился, не может ли он мне чем-то помочь.

— Спасибо, — непринуждённо ответил я, — я просто жду человека.

— Может, мне известить этого человека по телефону? Я осклабился и достал из кармана мой бесполезный

мобильный телефон.

— Это я уже сделал. Дама вот-вот покажется из лифта.

— Понял, — кивнул он.

— Однако, — вспомнил я кое-что, — не могли бы вы подсказать мне, где тут у вас туалет?

Очевидно, довольный, что представилась возможность доказать свою необходимость, он показал на один из мраморных коридоров.

— Вперёд и направо, а там через несколько шагов.

— Чудесно. — Я благодарно кивнул и поспешил в ту сторону, но, едва скрывшись из виду, перешёл на прогулочный шаг, дошёл до лестницы и поднялся на шестой этаж. В отеле было людно, оживлённо, из лифтов постоянно выходили женщины и мужчины, — охранник, больше не видя меня перед глазами, наверняка решил, что я уже встретил свою воображаемую спутницу и покинул с нею отель.

Я был уверен, что Биргитта права в своей оценке и что София Эрнандес Круз действительно не догадывается, каким образом досталась ей Нобелевская премия. Но, на мой взгляд, не было оснований держать её в неведении на этот счёт. Она жила в иллюзии, которая, без сомнения, была приятна, но сегодня ночью должна закончиться.

Время лишь чуть перевалило за одиннадцать, когда она вернулась. Уже открыв дверь, она ещё заканчивала разговор с кем-то в холле, но потом, захлопнув дверь, осталась одна.

Она даже не вздрогнула, увидев в следующий момент, что к ней направляется мужчина с пистолетом в руке. Она лишь остановилась и подняла брови.

— Кто вы? — спросила она. — И что вам здесь нужно?

— Нужно рассказать вам одну историю, — сказал я.

Ганс-Улоф уставился на меня, бледный как мел, на лице его был написан ужас, который, несомненно, любой художник нашёл бы достойным кисти.

— Ты сошёл с ума, — прохрипел он.

— Да, — сказал я. — Я вёл себя как сумасшедший. На экране телевизора полным ходом шла церемония

награждения. Торжественная музыка, ведущий в элегантном фраке, вот взметнулись и вострубили трубы. Мужчина, принявший из рук короля медаль и диплом, поклонился и вернулся на своё место. Аплодисменты плескались в зале, пока оркестр снова не заиграл.

Я откинулся на диване, положив правый локоть на спинку.

— Я хотел подпортить ей праздник. И, кроме того, — сказал я, — она была моей последней надеждой.

— Для чего вы мне всё это рассказали? — спросила София Эрнандес Круз, когда я закончил.

— Если Кристина ещё жива, — ответил я, — то вы единственная, у кого есть шанс сё спасти.

— Да? И как, по-вашему, я должна это сделать?

— Вызвав возмущение общественности. — Только теперь я заметил, что, рассказывая, давно уже опустил пистолет. И я убрал его совсем. Что бы теперь ни случилось, я им уже не воспользуюсь. — Нобелевская церемония будет идти в прямой трансляции. Камеры мировой прессы и миллионы глаз будут устремлены на вас. Если вы в последнюю секунду откажетесь от премии… Если подойдёте к микрофону и объясните, почему, — уже никто не сможет обойти это молчанием. Таким образом, вы пробьёте эту стену, которую воздвигли заговорщики.

Она смотрела на меня холодно, сжав губы в узкую полоску.

— И вы серьёзно ждёте от меня, что я поверю в вашу историю? Вы хоть понимаете, чего требуете от меня?

— Да.

— Нет. Я не думаю, что вам это действительно ясно.

— Я требую от вас отказаться от десяти миллионов крон и от золотой медали ради спасения жизни четырнадцатилетней девочки, которую вы даже не знаете.

Она сердито помотала головой.

— Да что вы. Дело вовсе не в деньгах.

— Тогда в чём же? В вашей славе?

София Эрнандес Круз язвительно засмеялась.

— Моя слава? Да уже через неделю после вручения вся общественность забывает имя лауреата. И со мной будет то же самое. Если бы дело было в славе, как раз тогда я и должна была сделать то, что вы предлагаете, — тогда бы я поистине обрела бессмертие.

— Тем лучше. Тогда что же вам мешает? Она какое-то время молчала.

— Господин Форсберг, — сказала она затем, — я учёный. Учёного не замотивируешь ни перспективой денег, ни перспективой этого дешёвого вида известности. Им движет прежде всего другое желание — знать. Судя по тому, что вы мне рассказали о вашей, эм-м, профессиональной деятельности, я думаю, это стремление вам понятно. Второй же мотив, напротив, вы явно понимаете превратно: признание. Учёные хотят признания своих коллег. Вот то, что делает Нобелевскую премию такой особенной; она даст максимум признания, на которое может рассчитывать в этом мире учёный.

Её взгляд устремился к окну, за которым сверкал ночной Стокгольм.

— Это личная сторона. Наряду с ней существует ещё и сторона ответственности, которую несёшь при этом. Нобелевская премия — самая значительная, самая почитаемая в мире премия. Она единственная в своём роде. В наши дни, когда мы больше не возводим памятники, она творит героев, создаёт пример, подстёгивает более молодых к высоким достижениям. Нобелевская премия — это выражение убеждения, что можно достичь того, к чему стремился, и что все лишения и перегрузки того стоят. Такой институции нельзя столь необдуманно наносить урон. — Она снова посмотрела на меня. — И тут привносится еще одно обстоятельство: то, что я женщина. Это дополнительная ответственность по отношению к другим женщинам, которые пытаются утвердить себя в естественных науках. Женщины, которые ради своей научной работы достаточно часто отказываются иметь детей, а то и мужа. За первые сто лет существования Нобелевской премии она была присуждена 690 мужчинам и только 29 женщинам, из них лишь шести — за достижения в моей области: медицине и психологии. Если теперь именно я стану первым лауреатом в истории премии, который сорвёт всю церемонию награждения, — как вы думаете, сколько времени потом понадобится для того, чтобы снова отважились отметить премией это непредсказуемое, эмоциональное существо — женщину?

Я чувствовал, как во мне что-то рушилось. Последняя надежда, наверное. Рвалась последняя, по крайней мере, нить, которая ещё удерживала меня в этом мире.