Андреас Эшбах - Нобелевская премия

— Что? Разумеется, чтобы он добился твоего освобождения путём помилования!

— Почему мне так трудно поверить в это? — Я снова протянул руку на спинку дивана. Там, где у меня наготове лежал пистолет, был и сложенный вчетверо лист бумаги. — Может, потому, что сегодня утром я обыскал твой кабинет и нашёл вот это? Кстати, твои тайники просто смешны. Тебе бы не мешало лучше прислушиваться к тому, что я рассказывал.

Он оцепенел. В другое время я бы испугался, что его хватит удар, но теперь почему-то мне верилось в это с трудом.

Я тряхнул бумажку, чтобы она развернулась, и показал её Гансу-Улофу. Это было письмо на бланке министерства юстиции, адресованное профессору Гансу-Улофу Андерсону. «По распоряжению министра юстиции заключённые, отбывающие наказание за правонарушения, не связанные с физическим насилием, приговорённые к срокам более десяти лет и уже отбывшие более половины этого наказания, будут к первому декабря отпущены под надзор», — прочитал я вслух. — И твой добрый друг Сьёландер пишет при этом: «Это касается и твоего зятя Гуннара Форсберга в Стокгольмской тюрьме. Я решил предупредить тебя об этом, памятуя, с каким остервенением он набросился на тебя во время похорон Инги». А ведь хорошо, небось, иметь такого заботливого и предупредительного друга, а? Распоряжение министра, как я выяснил, вышло первого ноября, а это письмо датировано третьим ноября. Таким образом, оно дошло до тебя за неделю до твоего слезливого визита ко мне,в тюрьму.

Я бросил письмо на столик у дивана. Ганс-Улоф уставился на него, открывая и закрывая рот, как рыба, которую вынесло волной на берег.

— Но как… откуда?..

— Не ты освободил меня по моему требованию, ты просто знал, что я буду освобождён, и начал мне вешать на уши свои лживые истории. — Я снова поднял пистолет и навёл его на этого мерзавца. — Так что теперь твой черёд отвечать на мои вопросы так, чтобы твои ответы меня устроили, иначе я размажу твои церебральные нервные ткани по всему ковру. И первый вопрос: где Кристина? И не приведи Господь тебе ответить, что её нет в живых.

Ганс-Улоф вздохнул обессиленно, как человек, истекающий кровью. Его пальцы сцепились так, что побелели костяшки. Он таращился на край стола, на письмо, на унылый коричневый ковер на полу, на подоконник с запылёнными растениями, и не говорил ни слова.

— Сколько раз я ей говорил, чтоб она не расхаживала в таком виде, — горестно прошептал он.

И снова замолк. Стискивал пальцы. Смотрел в пустоту. Пыхтел.

— Я всегда говорил ей: накинь на себя что-нибудь. Но она не слушала. Только посмеивалась надо мной. — Последовал тяжёлый выдох, который, казалось, привёл в движение неудержимый словесный поток. — Она всегда любила бегать нагишом, с раннего детства. Инга даже поощряла это. Что летом, что зимой. Мол, укрепляет защитные силы организма. И это верно. И поначалу это было безобидно, пока она была ребёнком… Но чем старше она становилась, тем больше походила на свою мать…

Из него вырвался всхлип, от которого он сотрясся всем телом.

— Мне так не хватало Инги, понимаешь? Я думал о ней каждый день. Каждое утро, просыпаясь, я вздрагивал оттого, что место на кровати рядом пусто. Вечером я не мог уснуть, потому что её не было рядом, и иногда я вскакивал, едва задремав, и не понимал, где я. Я проклинал самого себя за то, что напился тогда, поверь мне, я проклял себя. До конца своих дней я себе этого не прощу. И мне всё равно, когда наступит этот конец. Время с Ингой было единственное, что считалось в моей жизни, единственное…

— Кристина, — напомнил я, и мне показалось, что это слово состоит изо льда.

Ганс-Улоф смолк и оцепенел, глядя в пустоту лишёнными блеска глазами.

— Как тебе объяснить? Это нельзя объяснить. И тем более нельзя простить.

Чувство, что я леденею, распространялось по всему моему телу. В воображении возникали картины одна страшней другой, кровавые видения, удушающие руки, детское лицо… Нет, только не это! Не это. Мне стало дурно, и палец на спуске пистолета начал дрожать.

— Это было напряжение, которое постоянно росло, медленно, каждый день понемногу. Я смотрел на Кристину, но видел Ингу, всегда только Ингу. Воспоминания снова вернулись, тоска… была такой сильной, что сводила меня с ума… — Голос его осип, он начал раскачиваться корпусом взад и вперёд, речь участилась. — Это было в начале октября. Однажды вечером я… было уже поздно, часов десять или одиннадцать, не знаю… Кристина была в своей комнате, я в своей, и тут в голове у меня всё смешалось, как в бреду, картины минувшего и Кристина… как она выходит из ванной и идёт по холлу, голая, без ничего и так похожа на Ингу… я был уже в пижаме, и потом, я не знаю, как это случилось… Я был уже в холле и шёл к комнате Кристины…

Он хрипел. Давился. Всхлипывал.

Я опустил пистолет, потому что рука у меня ослабела.

— Признаюсь, — выкрикнул Ганс-Улоф, — я хотел с ней секса. С собственной дочерью. Я готов был в тот момент и принудить её, ты представляешь? В голове у меня билась одна эта мысль, только она… Прорваться… Мне было всё равно! Что будет с ней, что со мной… Я был на взводе. Она моя дочь, говорил я себе. Она принадлежит мне, что уж тут такого, может, она и сама давно хочет… Ведь считается, что все дочери хотят спать со своими отцами…

Он смолк, судорожно зажал коленями руки и медленно подался корпусом вперёд.

— Я вошёл в её комнату, — сказал он.

Я смотрел на него, чувствуя, как лёд сковывает мне сердце.

— Я вошёл в её комнату, — повторил он. — Она уже лежала в постели. На её ночном столике горел свет. Она читала. Я что-то сказал, даже не знаю что. Я подошёл к её постели и поднял одеяло…

Он молчал, закрыв глаза. Молчал и молчал.

— И потом? — спросил я. Он не открывал глаза.

— Она так пнула меня между ног, что я отлетел к шкафу. Она закричала на меня. «Никогда больше не смей этого делать!» — заорала она, а я корчился на полу и от боли не мог выдохнуть. Как только я снова смог встать, я вышел наружу, и она заперлась, — Он со свистом втянул воздух. — А на следующий день она исчезла. Бесследно. Взяла только дорожную сумку, свою сберкнижку и несколько платьев, больше ничего.

Он снова выпрямился, уставился в пустоту и говорил тоже в пустоту.

— Я не знал, что мне делать. Я позвонил в школу и сказал, что Кристина заболела, надеясь, что она образумится и вернётся. Потом я нашёл записку, которую она мне оставила. — Он достал свой бумажник и вынул из него сложенный листок, явно вырванный из блокнота для заметок на кухне. Развернул его и протянул мне.

Я не вернусь. Если ты будешь меня разыскивать, я всё расскажу в полиции. К.

То был почерк Кристины, насколько я его помнил.

— Я никому не мог рассказать о том, что случилось. Если бы в школе узнали, что Кристина сбежала, меня бы спросили, почему. Её бы стали искать и нашли, и всё бы вскрылось. И я солгал. Я боялся потерять место, лишиться уважения, только из-за одного-единственного момента слабости… Я лгал, всё дальше и дальше. С историей её болезни я хотел дать себе несколько недель отсрочки, чтобы придумать что-нибудь. Я уволил домработницу Эйми, которая тоже задавала бы вопросы. Через частного детектива я выяснил, где Кристина, и хотя бы был уверен, что с ней всё в порядке. Я уже искал способ уехать из Стокгольма так, чтобы никто ничего не заметил и чтобы не спрашивали в школе… И как раз в тот момент, когда почти уладил всё это, пришло письмо.