Анна Грин - Дело Ливенворта (сборник)

– Если он удивится, на этот раз увидев «юго-западном» вместо «северо-восточном», то решит, что его подвела память, – прокомментировал я свои последние сомнительные действия и спросил почтмейстера, есть ли где-нибудь рядом место с большим садом и кустарником.

– Здесь только одно такое место, – ответил он. – Дом мистера Бенсона. Остальные живут слишком бедно, чтобы позволить себе такое.

– Кто такой мистер Бенсон?

– Мистер Бенсон – это мистер Бенсон, самый богатый человек в этих краях и самый нелюбимый, насколько я понимаю. Он приехал сюда из Бостона два года назад и построил себе настоящий дворец. Зачем – никто не знает, потому что жизнь в нем удовольствия ему не доставляет. А вот детям его доставляет, и это, я думаю, единственное, о чем он печется. Младший мистер Бенсон не устает обихаживать сад, постоянно гуляет по нему, смотрит за деревьями, ухаживает за виноградом. Мисс Кэрри другая; все, что ей нужно, – это общество. Вот только отец не позволяет ей ни с кем видеться. Он, похоже, думает, что вокруг нет людей, достойных входить в его гостиные, хотя сам там не бывает – вот странный человек! – а все время проводит в библиотеке или в каком-нибудь другом уединенном месте.

– Занятой человек?

– Думаю, да, только никто не знает, чем он занимается.

– Возможно, пишет?

– Не знаю, он о себе никогда не рассказывает.

– Откуда у него деньги?

– Этого мы не знаем. Они как будто сами растут, без его помощи или участия. Когда мистер Бенсон только обосновался здесь, его называли богачом, но сейчас, говорят, он стал богаче раза в три.

– Может быть, он играет на бирже?

– Разве только через сына, потому что сам никогда не выходит из дома.

– У него двое детей, вы говорите?

– Да, сын и дочь. Примечательный молодой человек этот сын. У нас его не столько любят, сколько уважают. Он слишком суров и замкнут, чтобы ходить в любимчиках, но никто никогда не видел, чтобы он занимался чем-то недостойным. Он гордость нашего городка и, будь немного поучтивее, мог бы к этому времени уже в конгресс попасть.

– Сколько ему?

– Думаю, лет тридцать.

– А девушке?

– Где-то двадцать пять.

– Мать жива?

– Нет, я слышал странные рассказы о том, что за год до их приезда сюда она умерла при каких-то печальных обстоятельствах, но сами они об этом не рассказывают.

– Похоже, они вообще ни о чем не рассказывают.

– Это точно. Они крайне необщительные. Не от них мы узнали, что где-то есть еще один сын. Они о нем никогда не говорят, мало того, даже не пишут ему, уж кому это знать, как не мне?

Как раз в это время начался перерыв, чем я воспользовался, чтобы слиться с толпой бездельников, которые крутятся вокруг почты в маленьких городках во время выдачи корреспонденции. Как вы, наверное, догадались, я хотел услышать, что говорят люди об этих Бенсонах. Не то чтобы я уловил какую-то связь между этим уважаемым семейством и бандой фальшивомонетчиков, на след которой должен был выйти, но дело есть дело, и нельзя пренебрегать даже слабыми и малообещающими зацепками, когда блуждаешь в полной темноте, как это было со мной. С расслабленной улыбкой, которой я рассчитывал успокоить подозрительность незнакомцев и пробудить в них доверие, я шагнул в толпу и вскоре понял, что мне даже ничего не придется делать, чтобы раскрутить колесо пересудов о Бенсонах. Они уже были в разгаре и велись с таким напором и запалом, что я даже слегка оторопел.

– Маскарад! – было первое, что я услышал. – Они устраивают маскарад! И это Бенсоны, которые никогда в жизни у себя больше трех человек одновременно не принимали!

– Да, но мало того, они еще собираются пригласить людей из Клейтона, Лоуренса, Холлоуэлла и еще черт знает откуда. Будет кутеж, настоящий бал, с масками и прочей ерундой.

– Говорят, мисс Кэрри так донимала отца, что ему пришлось сдаться. У нее день рождения или что-то в этом роде, и она захотела устроить вечеринку.

– Но какую вечеринку! В нашем уважаемом городке такого отродясь не бывало. Грешно это, вот что я скажу! Грешно закрывать лицо, данное тебе Богом, и расхаживать в нарядах, которые, окажись ты в приличном обществе, добрый христианин принял бы за облачение самого нечистого. Все это неправильно, говорю вам, неправильно. Мистер Бенсон меня удивляет. Держать дом на замке, а потом распахнуть двери настежь для всяких глупостей. Нас не пригласили.

– И нас, и нас… – понеслось со всех сторон.

– Я вообще не знаю никого в городе, кого бы они пригласили! – крикнул дородный мужчина, судя по виду мясник. – Для Бенсонов мы, видишь ли, недостаточно хороши. Я слышал, он даже закроет ворота, чтобы к нему никто без билета не прошел. Каково, а? И еще они собираются осветить весь сад.

– Можно будет сквозь забор посмотреть.

– Много мы увидим! Сказали бы, перелезть…

– А можно и перелезть. Большой Джон там будет, и Том Хеншо. Они хотят веселье себе оставить, как все остальное оставляют. Странные они какие-то, и чем меньше мы будем иметь с ними дело, тем лучше.

– Хотел бы я увидеть Хартли Бенсона в маскарадном костюме.

– О, он не станет рядиться в дурацкие наряды, он слишком важный для этого.

После этих слов в толпе неожиданно зашикали, причина чего была мне не понятна, пока я не поднял голову и не увидел приближающегося верхом на коне молодого человека, в котором без труда узнал героя последней реплики.

Прямой, стройный, элегантный, но явно сдержанный, что было видно даже на расстоянии, он подъехал к месту, где стоял я, и, окинув собравшихся быстрым взглядом, почти незаметно кивнул и спешился. Слуга взял его лошадь под уздцы, и мистер Бенсон молча прошел в контору, оставив за собой тишину, которая не нарушалась, пока он не появился снова, по-видимому, с сегодняшней почтой. Сев на лошадь, он задержался на минуту, чтобы поговорить с человеком, который только что подошел, и я получил возможность осмотреть его лицо. Оно мне не понравилось. Несомненно, лик его был красив: правильные черты, здоровый цвет кожи, выражение спокойное и уверенное, если не сказать властное, но мне оно не пришлось по душе. Возможно, оно показалось мне непроницаемым, а для сыщика, который прощупывает человека на предмет мотива, это самый большой недостаток. Улыбка его была лишена света, во взгляде – внимание, порицание, насмешка, все, что угодно, только не чувство вины. Когда он уезжал, все смотрели ему вслед, однако я сомневаюсь, что к восхищению, которое он, несомненно, вызывал, хотя бы у одного человека примешивались чувства более теплые, чем ощущение гордости от того, что в их городке живет такой непонятный человек. «Лед, – подумал я. – Лед во всем, только не прозрачный». Вот и все, что я узнал о Бенсоне-младшем.

Бал должен был состояться вечером того же дня, и это бросало новый свет на прочитанное мною письмо. Слово «маска» перестало иметь особое значение, как и слово «подделка», и все же общее содержание послания и столь возвышенный тон его фраз зародили во мне стойкое подозрение, что готовится какой-то заговор предосудительного, если не преступного характера, который мне как восходящему молодому сыщику, занятому поиском загадочных, неуловимых злоумышленников, надлежало разведать. И движимый этим соображением, я открыл новую страницу своей записной книжки и черным по белому записал все собранные на данную минуту факты: