Мaйя Валeeва - Люди и бультерьеры

За забором заурчала машина — кто-то приехал к Бонусу. Хлопнула дверца и в проеме калитки показался Ухо с тигровым бультерьером на поводке.

— Мать твою, Алик!! Убери пса! — заорал он, увидев, что Крис несется прямо на него.

Он не успел даже выскочить за калитку — помешал заволновавшийся бультерьер на поводке. Алик тоже ничего не успел. Крис прыгнул, и Ухо, почти что двухметровый и широкоплечий мужик, вдруг словно съежился и стал маленьким и жалким. В последнее мгновенье он успел защитить свое горло рукой, и в тот же миг Крис повис на его руке, перемалывая ее в своей безжалостной как мясорубка пасти.

Изо всех сил передавив неподатливую каменную шею собаки, Алик все же оторвал Криса от Уха. Бультерьер стал захлебываться слюной, язык его посинел, и он выпустил руку своего врага. Алик в ужасе продолжал сжимать его шею, словно держал в руках не собаку, а гранату, которая сейчас взорвется.

Из разорванной чуть ли не до кости руки Уха хлестала кровь, он ловил воздух жадными губами, словно рыба, оказавшаяся на суше.

— Все… убью гада… убью! — простонал Ухо, и пошатываясь, вывалился за калитку.

Стоило Алику немного ослабить нажим, как Крис задышал и ощерился вновь. Похоже, ему теперь было совершенно все равно, кого грызть. Алик взглянул в его красноватые глаза и ужаснулся. Озноб охватил его: глазами Криса смотрела на него сама безжалостная Смерть…

В чистой, умытой сини неба кувыркались вороны. Гортанно вскрикивая, они кружились друг над другом в любовном танце, и их черные перья отливали на солнце густым фиолетовым блеском. Заснеженные верхушки сосен сияли как маленькие горные вершины. Там, наверху, царили ветер и солнце.

Внизу было суетно и шумно.

Вся небольшая площадка перед воротами Бонуса была запружена машинами — помятые в передрягах БМВэшки и солидные «мерсы», ухоженные джипы и пестрое, многочисленное поголовье «девяток» и «восьмерок». Публика была столь же разномастна: серьезные мужчины в кашемировых пальто вместе со своими дамами, словно приехавшими на показ зимней моды — то было негласное соперничество беличьих и песцовых манто, норковых и лисьих шуб… И тут же, свои, братки, в коже и спортивных штанах, и вездесущие активистки клуба собаководов в обслюнявленных собаками куртках. Выводили из машин собак — угрюмых алабаев и радостно-возбужденных бультерьеров, суетливых овчарок, каких-то крепких пружинистых полукровок. Толпились, курили, гоготали, переругивались, пыхтели, рычали, лаяли… Курился горячий парок дыхания возле лиц людей и собачьих морд, и низкое утреннее солнце ярко, настойчиво било в глаза…

Довольно большой прямоугольник арены был плотно утоптан и ровен, как лист бумаги и огорожен аккуратными деревянными перилами. Смуглый парень в спортивной шапочке ходил среди толпившейся публики и собирал входную плату. Кое-кто делал отдельные ставки. Бонус, очень довольный и возбужденный ожиданием, тоже бродил среди толпы, отвечал на приветствия, здоровался со всеми за руку. Пока все шло как нужно.

Вывели первую пару собак — тигрового бультерьера по имени Бакс и приземистого, ширококостного лохматого немца. Публика загомонила, суетливо растеклась вдоль перил, потом приутихла в нервном ожидании.

— Приготовились! Пускай! — крикнул Ухо, очень довольный ролью арбитра.

Собаки сшиблись, слиплись в рычащем лохматом клубке, покатились по арене, взрывая когтями плотно утоптанный снег. Тигровый бультерьер начал бой очень стремительно и поначалу словно смутил овчарку, но уже через несколько минут боя немец, который был значительно тяжелее, постепенно перехватил инициативу, вывернулся из-под яростных челюстей и сам вцепился в глотку бультерьера с такой уверенностью и непримиримостью, что тот никак не мог уже вскочить на ноги, а немец трепал его горло так, что казалось — жизни бультерьера пришел конец. Хозяева собак прыгали тут же, кричали и подначивали собак, и вместе с ними орала и всхлипывала толпа:

— Давай! Мочи! Так его!

— Взять, Баксик, маленький, взять! Лапу! Лапу!!

Те, кто сделал ставки, особенно бесновались и переживали. Минут через пятнадцать белая манишка бультерьера стала кроваво-розовой, и на арене появлялось все больше пятен ярко-алой крови. И эта кровь, и хриплое, словно предсмертное дыхание псов, их рычание и визг еще сильнее и горячее заводили толпу, и деревянные перила, казалось, из последних сил сдерживали напор, с которым толпа сжимала арену боя.

В этом бое большинство ставок было сделано в пользу этого крупного мощного бультерьера, с головой, похожей на ракету. Немецкие овчарки давно утратили былое уважение — считалось, что у них неважная психика. Но этот лохматый немец с черной спиной и рыжим подпалом как оказалось, обладал железной волей и сильным характером — он и не думал уступать бультерьеру, он не боялся его визгливого напора и он был сокрушительно-стремителен в своих почти что волчьих движениях.

И когда язык Бакса посинел, и он стал задыхаться, уже не в силах вырваться из челюстей немца, хозяин его закричал отчаянно:

— Все ребята!! Растаскиваем! Хватит!

— Мы на тебя ставили, эй, мужик! Пусть дерется!

— До конца давай! Буль недорезанный!!

— Но как?! Его же задушит щас! — хозяин бультерьера, маленький, щуплый мужичонка, кинулся к Уху:

— Давайте разнимать! Скорее!

Ухо усмехнулся, не отрывая взгляда от катающихся по арене псов:

— Не, так не пойдет! Пусть бабки отрабатывает.

— Баксик, он после ранения, у него еще рана прежняя не зажила… — растерянно лепетал хозяин бультерьера.

— Вот пускай твой Баксик и отработает наши баксы, ха-ха! — хмыкнул кто-то из публики, и толпа засмеялась, довольная невольным каламбуром.

— Не фиг было собаку тогда на бои ставить, козел! — зло и хищно сплюнул Ухо. — Давай, не мешай бою!

— Но это… моя собака!! Хватит уже! Он же умрет!! — закричал хозяин Бакса.

Лохматый немец терпеливо и упорно выжимал из Бакса последние глотки дыхания и жизни.

— Вали отсюда! Твой буль — дерьмо, пусть подохнет!

— Обычная овчарка с ним справилась!

Хозяин бультерьера попытался было оттащить овчарку.

— Не трогай мою собаку, падла! — заорал на него хозяин овчарки, и между ними чуть не вспыхнула потасовка, но их вовремя растащили люди Бонуса.

— До конца!! — ревела толпа.

По-зимнему медленно разгорался морозный день.

Бакс задохнулся под свист разгоряченной толпы. Когда хозяин донес его до машины, он был уже мертв.

О Баксе забыли сразу же, как только новая пара псов, свежих и энергичных, сшиблась на арене: это были два питбультерьера. И новая кровь уже капала на арену, на кровь Бакса и кровь лохматого немца, а потом на кровь измученных, покрывшихся пеной питов, которых все-таки растащили, лилась и лилась кровь алабаев, бультерьеров и стаффордширов…