Элизабет Адлер - Опрометчивость

Он стал взрослым благодаря Дженни Хавен. Потому что только она помогла понять, что в сексе имелось нечто большее, чем торопливое взаимное ощупывание для обретения опыта, и странно, что потом это стало для него постоянным правилом. Ты должен «заниматься любовью» с женщиной, подобной Дженни Хавен.

Он посмотрел кинофильм дважды и ушел из кинотеатра только когда он закрылся, вымаливая один из рекламных кадров, украшавших стеклянную выставочную панель в фойе, у забавляющегося кассира. Этот портрет Дженни, в свитере и шортах сидящей на скамеечке и держащей палец под кокетливо склоненным подбородком, украшал тонкие стены многих его дешевых комнат, когда он скитался по Техасу. Он приобрел и другие снимки и даже после того, как встретил и женился на Элен, он все еще хранил их. Он думал, это потому, что именно от Дженни Хавен научился обращаться с женщинами.

– Ты заставил меня почувствовать секс и красоту, – говорила ему Элен даже тогда, когда они были безнадежно бедны и жили в этом убогом прицепе в медвежьем углу.

Он встретился с Дженни только однажды, годы спустя, на вечеринке в Беверли-Хиллз. Он нервничал, зная, что она должна появиться здесь. Что, если встреча с ней разрушит тот образ, который он создал в своем воображении? Она однажды изменила его жизнь к лучшему; действительность могла разрушить миф. Но все произошло подобно тому, как тогда, когда он впервые увидел ее на экране. Правда, окружение сейчас было более роскошным, это был личный просмотровый зал одного голливудского продюсера, но на этот раз Дженни сидела рядом ним, и, несмотря на его опыт, его искушенность, его влияние, положение и богатство, память о том первом мальчишеском побуждении, близость к Дженни привели к эрекции, которую он с мысленной мольбой пытался проконтролировать. Когда она наклонилась, чтобы заговорщически шепнуть ему на ухо о том, как скучен фильм, ощущение ее нежного дыхания у него на щеке, легкое касание ее руки и терпкий аромат духов почти сокрушили его.

Он мог, конечно, попытаться завоевать Дженни Хавен, он имел более чем достаточно оснований, чтобы попытаться. Женщины находили его привлекательным, они наслаждались его физической близостью, его сильным телом, им нравилась его репутация грубого парня из глубинки, который сделался таким значительным, и, конечно, они наслаждались властью его денег. Но тогда Дженни была в любовной связи с голливудским продюсером, время неподходящее, и, как бы то ни было, он все еще боялся потерять иллюзию.

Он грустно нажал на кнопку, которая закрыла занавеси, скрывшие сверкающую нью-йоркскую ночь.

Завтра или послезавтра они должны похоронить Дженни, и он, Фитц МакБейн, который всегда был влюблен в нее, должен позаботиться о том, чтобы все было сделано должным образом. Он вернулся к своему письменному столу и опять поднял телефонную трубку.

– Во всяком случае, дело окончено, – сказала Индия, сворачиваясь в клубок на большом черном диване в галерее.

– И, во всяком случае, они не сказали, что это – самоубийство. – Голос Венеции прозвучал с облегчением.

– И теперь похороны. – Парис не могла вынести молчания, которое последовало за ее словами, и подошла к проигрывателю, поставив пластинку наугад. Это был Чиколини, исполняющий Эрика Сати. Спокойные, прозрачные звуки фортепиано поплыли по комнате. Она откинулась на подушки, пристально смотря на серебристые пылинки, задержавшиеся в луче льющегося из окна солнечного света. Октябрь в Голливуде был, слава Богу, теплый – Дженни не хотела бы, чтобы ее хоронили в холод и дождь.

– А ведь у нас нет подобающей случаю одежды, – сказала наконец Индия. – Мы не можем идти на похороны в таком виде. Но как мы можем выйти в магазин для покупок? Вообразите, что скажет пресса по этому поводу.

Несмотря на личных охранников, репортеры все еще совершали рейды по дороге вокруг дома, просовывая свои длинные объективы через ворота, делая моментальные снимки всего и вся, что выходило. До сих пор никто не проник внутрь, и их уединение, без сомнения, удерживалось двумя немецкими овчарками, охраняющими стены. Но то, что не впускало представителей прессы, не выпускало их, оказавшихся в ловушке известности Дженни и любопытства публики.

Парис подняла телефонную трубку.

– Я спрошу у Ронсона, что делать. Он, кажется, знает все.

Он ответил сразу.

– О, мистер Ронсон. Мне и моим сестрам необходимо приобрести соответствующую одежду… для похорон. Очевидно, мы не сможем выйти, и я хотела бы знать, можно ли послать кого-нибудь в магазин за вещами с тем, чтобы их посмотреть? О, о, понимаю. Но как насчет размеров? Действительно? Да. Да, это очень любезно. Спасибо, мистер Ронсон.

Парис опять опустилась на подушки.

– Очевидно, мы не должны беспокоиться об этом, – сказала она с благоговением в голосе. – Мистер МакБейн позвонил час назад с инструкциями обо всем. Он вошел в контакт с представителем Дженни Биллом Кауфманом, ее адвокатом Стэнли Рабином, и они обсудили детали похоронных мероприятий. Он даже наметил с Биллом, кто как будет одет, и попросил у каждой из нас узнать, примем ли мы купленную им одежду. Во всяком случае, подумала она цинично, они могут и отказаться. Мистер МакБейн – это человек, который ничего не представляет на волю случая.

– Похороны должны состояться на кладбище Сен-Коломб в Беверли-Хиллз, и он позаботился о ритуалах и распорядителях. Он даже подобрал пластину с фамилией, чтобы установить ее на надгробном камне – с нашего одобрения, конечно, но Ронсон сказал, что она очень скромная, только имя и даты. МакБейн подумал обо всем. Даже о нашей одежде. А магазин уже послал набор соответствующих вещей для нас, чтобы мы выбрали. Мистер Ронсон предположил, какие у нас размеры, так как не хотел нас беспокоить. Точно угадал, могу я прибавить.

Они посмотрели на нее с изумлением.

– Все это сделал Фитц МакБейн? – спросила Венеция.

– Он. Он подумал абсолютно обо всем. – Парис жестом изобразила то, как она представляет могущество Фитца МакБейна.

– Но почему? Мы не знаем его. Я ведь только однажды встретила Моргана несколько вечеров назад…

– Тогда одно из двух: либо это любовь с первого взгляда, либо Фитц МакБейн – поклонник Дженни Хавен. – Парис с наслаждением вытянулась на диване. – В любом случае, очень мило быть рассматриваемой в качестве… – Она не добавила «замены», но слово, казалось, повисло в воздухе невысказанным. В естественной роскоши жилища МакБейна Амадео Витрацци и ее борьба за успех, за признание ее таланта показались смехотворными.

Индия стала тревожно бродить по комнате.

– Жизнь принцессы во многом, наверное, походит на это, – сказала она, с тоской размышляя о переполненных римских улицах и битком набитых кафе. – Я буду рада, когда все это кончится. Я не могу жить в этом доме, будто в ловушке.