Анджела Арни - Вторая жена

Тони сдержал слово: комната была закончена в срок. Стены выкрасили в бледно-розовый цвет и в тон к ним подобрали ковер, а поскольку окна выходили на север, их прикрывали большие темные бархатные шторы цвета раздавленной садовой земляники. Фелисити посетила аукцион в Лаймингтоне, где купила хороший шкаф из светлой сосны и такой же комод, а Джерри Фокс вспомнил, что он еще и краснодеревщик, и смастерил сосновый туалетный столик, который замечательно вписался в маленькую нишу у окна. Все было готово к прибытию Венеции.

В день приезда Тони встретил ее в Брокенхерсте и к ланчу доставил в Черри-Триз.

Только тут Фелисити поняла тревогу и настойчивость матери. Венеция казалась очень хрупкой, хотя раньше производила впечатление крепкой старухи. Теперь ее кожа приобрела восковой оттенок, и Фелисити скорее чувствовала, чем понимала, что с Венецией что-то не так.

— Спасибо за прием, дорогая, — сказала ей Венеция.

— Мы всегда вам рады, — солгала Фелисити, но тут же поняла, что, как ни странно, не кривит душой. — Дети не могли дождаться вашего приезда. — А это уже было истинной правдой. Она взяла сумку Венеции и начала подниматься по лестнице. — Как поживает Саманта?

— Думаю, что хорошо, — с еле заметной горечью ответила Венеция. — Судя по тому, что я давно о ней ничего не слышала. — Увидев испуганное лицо Фелисити, она криво усмехнулась. — Я прекрасно ее знаю. Она обращается ко мне только тогда, когда ей плохо. Может быть, она регулярно пишет детям?

Фелисити остановилась на середине лестницы. Ее кольнуло знакомое чувство вины за отсутствие настоящего внимания к детям.

— Теперь, когда вы сказали об этом, я вспомнила, что в последнее время писем было немного. — Тут она встревожилась. Не потому ли с детьми стало особенно трудно, что мать не удосуживается им писать? Но Тони молчал. Может быть, она ошиблась? Фелисити попыталась переубедить и себя, и Венецию.

— Письма могли прийти в те дни, когда я была в Лондоне.

Но Венеция на это не клюнула.

— А могли и не прийти, — лаконично бросила она.

Венеция была права. Позже Фелисити после деликатных расспросов, продолжавшихся полчаса, выведала у Питера, что никто из них не получал вестей от матери больше трех недель.

— Только не говорите папе, — сказал он. — Почему?

— Я… мы… — Питер замялся, а потом выпалил: — Мы не хотим, чтобы он плохо думал о маме. Я уверен, что это не ее вина. Наверно, этот мерзкий Пирс не разрешает ей писать нам.

— Может быть, — деланно равнодушным тоном ответила Фелисити.

Преданность Питера матери пробудила в ней стыд и печаль одновременно. С этого все и начинается, подумала она в порыве самоуничижения. С того, что мы притворяемся, будто люди не такие, какие они есть на самом деле, потому что не хотим смотреть в лицо фактам. Кто виноват? Тот, кто чего-то ждет, или тот, кто должен был, но не смог оправдать эти ожидания? Ответа она не знала, но была уверена, что Пирс здесь ни при чем.

Вечером, готовя на ужин огромную лазанью, она все рассказала Тони, не интересуясь его мнением о Саманте. Впрочем, как неохотно признавалась себе Фелисити, в глубине души она действительно надеялась опорочить Саманту в глазах Тони. Разрушит ли это остатки ревности, которые она питала к его бывшей жене, или она всегда будет жить в ее подсознании?

— Я позвоню Саманте, — сказал Тони. — Взгрею ее как следует. Какая у нас с ними разница во времени?

— Кажется, часов восемь. Если немножко подождешь, поймаешь ее за завтраком. — Фелисити осторожно положила на противень последние куски лазаньи и залила их соусом бешамель. — Надеюсь, этого будет достаточно. — Фелисити с сомнением посмотрела на противень, думая, правильно ли она поступила, заставив Тони позвонить Саманте. — Как ты думаешь, почему она не пишет?

— Понятия не имею.

Тони явно не было до этого дела, и Фелисити слегка успокоилась. Значит, он не думает о бывшей жене. Но она не могла побороть любопытство.

— Думаешь, дети все еще тоскуют по ней? Тони искренне удивился.

— Слава Богу, нет, — с нажимом сказал он. — Дети совершенно освоились. Сомневаюсь, что они вообще скучают по ней. По-моему, они уже привыкли к тебе.

Фелисити вздохнула. Блажен, кто верует. Неужели он действительно не видит, что происходит?

— Не сказала бы. Они по-прежнему шарахаются от меня как от прокаженной. Тони улыбнулся.

— Может быть, привязать тебе колокольчик? — И тут он увидел лицо Фелисити. — Извини, милая. Я сказал, что они привыкли к тебе, но не говорил, что полюбили. Будь реалисткой. Нельзя ждать, что они будут обмирать по тебе. Ты все еще для них чужая. На преодоление этого нужно время.

Все еще чужая! Если бы Тони знал, какую боль причинил Фелисити, он никогда бы не сказал этого. Но почему ей так больно? Потому что это правда. Она действительно оставалась чужой и для Тони, и для детей. Они с Аннабел не стали членами этой семьи. Она всегда будет второй женой, мачехой, а Аннабел — падчерицей и сводной сестрой.

— Я не хочу, чтобы они обмирали по мне, — упрямо ответила она. — Мне нужно только одно: чтобы они смирились с тем, что я останусь здесь, и не отпускали ядовитые реплики о том, как все прекрасно было при их матери.

— Так и будет, милая. Так и будет, — ответил Тони, оставаясь возмутительно спокойным.

Пять дней, проведенных Венецией в Черри-Триз, неожиданно оказались замечательными. На это время Фелисити взяла отпуск, так что не было звонков ни от Джоан Шримптон или Оливера, ни авралов, ни рукописей, которые требовалось срочно прочитать. Фелисити, привыкшая думать, что она и дня не сможет прожить без книг и авралов, с удивлением обнаружила, что рада возможности приготовить что-нибудь на ужин или поколесить с Венецией по округе, выискивая пивную, в которой можно было бы вкусно пообедать. Когда не поджимало время, было приятно даже толкать перед собой тележку в супермаркете.

В субботу Фелисити решила свозить Венецию и всех детей (включая очень не хотевшую этого Аннабел) на лаймингтонский рынок.

День обещал быть чудесным: об этом говорили обильная роса и слабый туман, лежавший лоскутами сырого шелка в низинах, недоступных для солнца. Лиственные деревья затеняли ландшафт, и Фелисити чувствовала себя спокойной и счастливой. Это было тем более удивительно, что в задней части «лендровера» сидела вся орава. Они выехали рано. Фелисити знала, что рынок пользуется популярностью как у местных жителей, так и у туристов. Летом в Нью-Форесте было полно отдыхающих.

— Бездельники, — презрительно сказал сидевший позади Филип. — Они заполонили все.

— Да. — Фелисити удивилась, услышав, что Аннабел согласилась с Филипом. — Они настоящее бедствие. Нью-Форест — наш дом. — Тут у Фелисити просто отвисла челюсть. Кажется, ее дочь в конце концов смягчилась. — Нам не нужны чужаки, которые путаются под ногами.