Сергей Есин - Дневник, 2004 год

Вообще-то все поначалу непривычно. И полноватая Рифеншталь, и не очень привычная Дитрих. Все разворачивается в парижской квартире Дитрих, на излете жизни обеих, куда Рифеншталь пробралась с предложением сделать новый фильм. Фильм, который обеих снова поставит к свету мировой рампы. Но все это, естественно, фантазия. Действие происходит чуть ли не в день смерти Дитрих, которая, постарев, стала бояться публики. Стала скрывать свое старое лицо бывшего кумира. Им есть что сказать друг другу. Но так ли уж сильно развела их идеология? Развели обстоятельства жизни. Есть несколько опорных фраз. У Рифеншталь: «Я была самым могущественным человеком в 1938 году в немецкой киноиндустрии — куда я могла из Германии от этого поехать?» И с другой стороны: «Разве я виновата, что жила в этом ужасном ХХ веке?» Все это о выборе пути, о выборе, который часто делает не наша воля, а наши обстоятельства и биография.

Весь спектакль зудило, что хочется написать о Брагарник, об этом спектакле, о Яшине, о Гущине, о театре. Как много этот спектакль оживил всего в памяти! Написать бы большой красивый и умный материал — эссе на полосу. В свое время как хорошо мы работали с В. С., когда я диктовал, а она все время подкидывала мне что-то и записывала. Куда все это делось? Сил у нее все меньше и меньше. Но я знал, что это месяц или полтора месяца работы, если писать все без диктовки. В самом начале спектакля В. С. подремала у меня на плече, а потом оправилась.

15 ноября, понедельник . Как и предполагалось, бои в Эльфалудже не закончились. Всё время показывают пожары и взрывы: выкуривают «боевиков», а попутно разрушаются дома и быт, который налаживается годами, а ломается мгновенно. Похоже, это уже не усмирение непокорных, а гражданская война, потому что американская энергия разделила страну на две части.

У нас в стране, терпеливой и всепрощающей, все затихло, молодежь еще пьет пиво, а пожилые подсчитывают, получат ли они что-либо от отмены льгот. Телевидение все время показывает рассуждающих старух, которые, подбодренные вниманием телевидения, угодливо объясняют, что лекарств бесплатных они получать не могут, а вот 500 рублей им пригодятся, они и лекарство могут купить, и кое-что из еды, и даже раз в месяц купят что-нибудь из одежды. Но вот о том, что огромное количество старых людей ограблено и практически разрушены их надежды — об этом ни слова. Никак не могу дозвониться до Л.К. Слиски, которая обещала прийти к нам в институт. С каким бы воодушевлением я спросил у нее: когда парламент голосует за прибавки в двадцать-тридцать процентов к пенсии, сознает ли парламент, о каких нищенских копейках идет речь?

У меня в душе тоже какой-то раздрай. Ощущение, что я ожирел, обуржуазился и уже с позиции сытого принялся все рассматривать. Уже почти нет никаких революционных идей по институту, по собственному — простите, не люблю этого слова особенно по отношению к себе — творчеству.

Вечером вусмерть разругался с В.С. Тезис в любых наших ссорах всегда один: отношение к людям, умение им прощать, понимать их собственные возможности и проблемы. Не все нам должны, не мир крутится вокруг нас, а мы одно из мгновений этого мира. Каждый человек — это галактика, и по его орбитам тоже летят огненные метеориты. Вот по этому поводу, хотя повод был весьма конкретный — Дима Слетков, который три недели назад, когда я был в отпуске, не погулял с собакой. Этого ему В.С. простить не может, но и не хочет никаких человеческих объяснений.

Естественно, как всегда, разошлись до крика, до слов «ненавижу» и «буду жить один», до замечательных и много раз произносимых слов «развод». Ночью пил валидол, но вечером, чтобы не усугублять свою рефлексию, я в мрачном состоянии духа принялся смотреть «Возвращение» Андрея Звягинцева, который получил премию в Каннах и который давно лежал у меня, но все не было настроения, чтобы посмотреть. Кстати, наша завистливая интеллигенция фильм не любит. И понять ее можно: смотреть, влезть и страдать вместе с героями трудно! Какой замечательный фильм! Отец — уголовник, бывший военный, — возвращается в семью. Здесь двое мальчишек, десяти и тринадцати лет. Ревность, сопротивление, тяжесть жизни, «чтобы мои дети были сильные и выносливые, как я», тяжелая медленная стилистика подтекстов, ни одной красивости, ни одной развлекательной паузы — мир сегодня жесткий и не сентиментальный. Любовь и признанье, быть может, мы получаем, только заплатив за них своей жизнью.

16 ноября, вторник . Напрягся, сам погулял с собакой, сделал зарядку. Утром хотел пойти на семинар Е. Рейна, но в Москве были такие пробки, что запоздал к десяти, а потом обсудили с Е.Ю. Сидоровым вечер Полякова, и когда я поднялся по лестнице на кафедру творчества, то как раз увидел, что по другой лестнице в 11.15 уходит Е. Рейн, уже все быстренько закончил. Но здесь счастливо подвернулся И. Ляпин, и я отправился к нему.

У Игоря уже 4-й курс. Студенты у него не очень разговорчивые. Стихи о природе и лете, написанные так, будто девочке лет сорок. Вряд ли это будет выдающийся поэт, но она уже сейчас работает корректором и редактором. Значит, как минимум будет хороший редактор. Ищет истоки, «не видит лица родного». Не универсалия, а частые сравнения и сюжеты. Пошел стиль неточной и приблизительной медитации, которая всегда производит некоторое ложное впечатление: будто бы за этим что-нибудь стоит. Впрочем, девочки на семинаре все хороши — все говорят о длиннотах, о традиционном для наших студентов унынии. Поток рифм и строф, может быть, и хорош, но где одно стихотворенье?

Игорь Ляпин точно говорит о необходимости вносить в поэзию элемент сугубо личного, если даже хотите, — судьбы. Я, естественно, тоже ввязался и поговорил на свою старую тему: не копайте литературу, копайте в первую очередь себя.

Следующим читал Олег Павлов, еще один О. Павлов, который живет в Норильске и говорит, что не занимается политикой. Стихи у него современные, политизированные, острые и очень ясные.

Мой собственный семинар посвящен рассказам В.Чуркина. Пишет Вадим удивительно прозрачно и точно. Именно те детали, какие надо, и с той силой выразительности, какая следует. Как обычно, опросил почти весь семинар. Провел летучее «голосование»: «хорошо», «средне», «плохо». Показал, вернее, вместе выяснили силу деталей — они-то как раз помнятся. Что меня в рассказах Вадика смущает: он маргинал и из своего подпола вылезать не хочет. Где-то здесь он похож на многих современных писателей: даже никакой попытки приподнять повествование он не предпринимает. Рассказы интересны даже не главным героем, в большинстве случаев это Вадик: Вадик играет в компьютерную игру, Вадик варит курицу, Вадик трахается, а в это время у него болит зуб, интересен фон, мелькание современных типов, точные детали. За десять минут до окончания рабочего дня парень садится на велосипед и ровно в четыре оказывается возле часов проходной: и точно, и не придерешься, и себя не обидел. Очень смутило меня, что мои ребята плохо читают повседневные реалии жизни. Например, никто не знал, для чего везут вагоны со щепой — варить целлюлозу.