Михаил Люстров - Фонвизин

В начале 1763 года счастье Фонвизина было полным: он делает успешную карьеру, находит время для литературных переводов и при этом живет в Москве, среди близких людей. По случаю коронационных торжеств с осени 1762 года двор находится в старой столице, и Фонвизину нет нужды расставаться с родными. Однако летом 1763 года идиллия заканчивается, первые лица государства возвращаются в Санкт-Петербург, и молодой переводчик Коллегии иностранных дел вынужден отправиться следом за своими новыми начальниками.

Естественно, перемены в судьбе юного офицера были ожидаемыми, но от этого не менее печальными. Как знать, будь для Фонвизина столичная жизнь «интересной», а значит — доставляющей удовольствие, разлука с домашними не ощущалась бы столь остро, а одиночество не было бы столь тягостным. Ведь для юноши с «чувствительным сердцем» каждое новое знакомство должно становиться «основанием» «или дружбы, или любви» («…ou de lʼamitie ou de lʼamour», — как выражается пылкий Фонвизин в одном из первых своих писем, отправленных домой из столицы), а в Петербурге это едва ли возможно. Грустного мечтателя окружают либо «солдаты» из кадетского корпуса, либо «педанты» из Академии наук, и тех и других Фонвизин сторонится, скучает и всем сердцем тянется к своему единственному другу — старшей сестре Феодосии.

В дружеских письмах к «любезной сестрице» Денис предельно откровенен: рассказывает про свою не всегда объяснимую грусть, про незначительные недомогания, просит ее не возводить на него напраслину, не сомневаться в его искренности, не бросать писать стихи и, естественно, шутит. Причем шутит в лишь ему присущей манере: сначала с самым серьезным видом клянется быть степенным, затем чрезвычайно патетически рассказывает о впечатлении, произведенном на него французской трагедией «Троянки» («Слезы еще и теперь видны на глазах моих. Гекуба, лишающаяся детей своих, возмутила дух мой. Поликсена, ее дочь, умирая на гробе Ахиллесовом, поразила жалостью сердце мое…»), сразу после этого неожиданно предлагает на всех них плюнуть и, дурачась, признается в желании написать собственную трагедию («Я сам горю желанием писать трагедию, и рукой моей погибнут по крайней мере с полдюжины героев, а если рассержусь, то и ни одного живого человека на театре не оставлю»).

Внешне же столичная жизнь молодого человека из хорошей семьи и со связями складывается весьма благополучно. В письмах Фонвизина из Петербурга постоянно упоминаются многочисленные родственники и знакомые семьи Фонвизиных, вице-канцлер Александр Михайлович Голицын, его брат Михаил Михайлович, коллежский советник Михаил Васильевич Приклонский, князь Алексей Никитич Путятин, дядюшка Николай Алексеевич Дмитриев-Мамонов. Все они любят молодого насмешника, очень его «ласкают» и спешат сообщить домашним пустяковые, на взгляд стороннего наблюдателя, но чрезвычайно важные для любящих родителей и способные не на шутку их разволновать новости. «Алексей Никитич напрасно сказал вам, что я худ, — пишет Фонвизин растревоженным этим известием „милостивому государю батюшке“ и „милостивой государыне матушке“ 18 сентября 1763 года. — Мне кажется, я все таков же, как был». Письма, адресованные родителям, обязательно заканчиваются основательно составленным перечнем людей, передающих поклон почтеннейшим московским жителям Ивану Андреевичу и Екатерине Ивановне Фонвизиным, и людей, которым кланяется сам Денис Иванович: «P. S. Василий Алексеевич Кар (через десять лет генерал-майор, оказавшийся неспособным противостоять Пугачеву, добровольно отказавшийся от командования и навлекший на себя гнев императрицы. — М. Л.) приказал вам написать почтение. Он не больше пробудет здесь десяти суток. P. S. Милостивой государыне тетушке Анне Васильевне приношу мое почтение и с днем ангела поздравляю, и братцу поклон. P. S. Милостивому государю дядюшке Матвею Васильевичу и милостивой государыне тетушке Анне Ивановне засвидетельствую нижайшее почтение. Государыням моим сестрицам и братцу приношу покорнейший поклон».

В это же время Фонвизин сходится с вольтерьянцем, воспитанником Московского университета, а в 1763 году — офицером Преображенского полка, сыном обер-прокурора Священного синода, поэтом, переводчиком и драматургом (автором несохранившейся комедии «Любовник в долгах», по словам современника, «комедии прямо российской, осуждающей главные наши пороки») князем Федором Алексеевичем Козловским. Литературное наследие молодого вольнодумца совсем невелико, однако хорошо известно и почитаемо видевшими в нем большой талант современниками. В своих «Записках» знаменитый Державин вспоминал, что в молодости он упражнялся в «кропании стихов, стараясь научиться стихотворству из книги о поэзии, сочиненной г. Тредиаковским, и из прочих авторов, как гг. Ломоносов и Сумароков. Но более ему других нравился по легкости слога г. Козловский». В письмах 1763 года Фонвизин ничего не говорит о литературных занятиях своего нового приятеля, но постоянно рассказывает о их совместном времяпрепровождении: «Князь Козловский ко мне тогда приехал и… возил меня в академию», «обедал у меня князь Ф. А.», «от скуки сидели у меня князь Ф. А. Козловский да Dmitrewskoi», «вчера обедал у меня князь Ф. А. Козловский, и после обеда поехали мы с ним в аукцион». Князь Алексей входит в круг ближайших друзей и советчиков Фонвизина: расхваливая стихотворения Феодосии, он обещает показать их «трем особам», которых любит, «а именно: А. И. Приклонск. (жене Михаила Васильевича Приклонского Анне Ивановне Приклонской. — М. Л.), князю Ф. А. Козловск. и еще Василию Алексеевичу Аргамакову» (в скором будущем мужу сестры Феодосии), прозу же Фонвизин показывает только Козловскому. Правда, дружба двух литераторов продлится не долго: по наблюдению исследователей, уже в 1764 году имя Козловского исчезает из писем Фонвизина, в 1769 году на короткое время они сойдутся вновь, но в 1770 году молодой офицер погибнет в знаменитой Чесменской битве. О павшем поэте-воине напишут его друзья, В. И. Майков в стихотворном письме «О смерти князя Федора Алексеевича Козловского, который скончал жизнь свою при истреблении турецкого флота российским, быв на корабле „Евстафии“» и М. М. Херасков в поэме «Чесменский бой», но не Фонвизин.

Из «Чистосердечного признания» следует, что причиной столь быстрого охлаждения стало привлекательное поначалу, но в конечном счете оттолкнувшее патриархального москвича вольнодумство Козловского. Фонвизин вспоминает, что главным занятием «общества», в которое его ввел русский вольтерьянец, было «богохуление и кощунство». Пугаясь прямо и грубо богохульствовать, юный острослов принялся с удовольствием «шутить над святыней». Памятником этой эпохи в жизни Фонвизина стало его «Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке», «…в коем, — по позднейшему признанию автора, — некоторые стихи являют тогдашнее мое заблуждение, так что от сего сочинения у многих прослыл я безбожником». По словам Фонвизина, его юношеское «заблуждение» проявилось лишь «в некоторых стихах», в невинном же заглавии этого стихотворения нет ничего предосудительного, тем более кощунственного. Молодой барин обращается к своим крепостным людям: дядьке Михаилу Шумилову, кучеру Ваньке и лакею Петрушке и называет свое обращение посланием. Но почему автор не квалифицирует свой диалог со слугами как разговор или беседу? Если же ему непременно хочется дать своему стихотворению «литературное» название, то почему он не использует более привычное для современного ему читателя отечественных поэтических творений наименование — письмо? Ведь между письмом и посланием большой разницы нет — адресованный текст или пишется, или посылается; зато к началу 60-х годов XVIII века русских стихотворных писем было написано хоть не великое, но множество, а стихотворных посланий — ни одного. Ответ на этот вопрос дает сам Фонвизин: в своем позднем, напечатанном в 1783 году, «Опыте российского сословника» (первом русском словаре синонимов) он отмечает, что посланиями называются «письма древних», и в качестве примера приводит послания апостолов: «послания святого Павла богодухновенны» (а задолго до этого, еще в 1735 году, Василий Кириллович Тредиаковский объяснил читателям своего трактата «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», что необходимо отличать «пиитическое письмо от посланий святого апостола Павла и от простых писем»). Больше того, само название стихотворения молодой безбожник строит по образцу апостольских посланий: апостол Павел создает Послание к евреям или к коринфянам, Фонвизин — послание к слугам.