Гледис Шмитт - Рембрандт

Долго ли тянулась болезнь — Рембрандт не помнил; он знал только, что опять выздоровел, но не совсем: иногда ему трудно было стоять — казалось, земля, словно большой магнит, притягивает его то в одну, то в другую сторону. И так же, как раньше над ним перестало быть властно время, он избавился теперь от тирании места: ему не нужно было больше никого и ничего видеть, ибо вся жизнь была заключена ныне в его мозгу, как зерно, привезенное с поля жатвы и сложенное в амбар.

Он, например, не испытывал потребности пойти на Бреестрат и посмотреть на законченный портрет Абигайль де Барриос, потому что и без того представлял себе каждый мазок на нем: рыжеватые кудри, ниспадающие на белизну лба, влажные и всеведущие, страдальческие и нежные глаза, складки полупрозрачной ткани над изящной выпуклостью груди, ореол света, окружающий своим мерцанием руки. Абигайль и ее муж были добрые люди: они отнюдь не собирались порывать с художником, после того как получили свои портреты. Они написали Рембрандту письмо, приглашая его заходить к ним по средам, в их приемный день, а узнав, что он заболел, начали присылать ему разные мелочи, напоминавшие о том часе, когда он впервые вошел с пылающей улицы в их отрадно затененный дом: торт, пирамиды фруктов, кусок сандалового дерева, который кладется под подушку, чтобы от нее хорошо пахло. Выздоровев, Рембрандт отправился на один из таких «приемов», чтобы де Барриосы знали, что он еще не вычеркнут из числа живых, и вновь начал писать. Но поговорить с Абигайль ему почти не пришлось: она держалась еще застенчивей обычного и все время беспокоилась, как бы получше развлечь компанию в десять-двенадцать человек, которые пришли к ней в дом, чтобы повеселиться. Но она очистила для художника грушу, свела его в детскую и показала ему детей — трех девочек в розовом, оранжевом и малиновом платьях, казавшихся при свечах цветущими осенними розами. А когда, к исходу первого часа, выяснилось, что художник уже устал от шума и движения, она проводила его до дверей и на прощание поцеловала.

Больше Рембрандт к де Барриосам не ходил. Еще раз встретиться лицом к лицу с Абигайль значило ничего не выиграть, а только сделать воспоминания о ней менее яркими или вообще испортить их. Думая об этом, Рембрандт даже не испытывал грусти: Абигайль де Барриос, суетящаяся вокруг гостей, взволнованно отдающая распоряжения служанке, целующая дочек в лоб, могла умалить и, пожалуй, вовсе свести на нет ту Абигайль, которую он писал и которая вместе с урожаем предыдущих лет была спрятана в хранилище его памяти. Кроме того, выйдя из дому после ужина, художник рисковал пропустить визит Титуса. Что-то — может быть, окончательно отчужденный вид, который был у отца во время болезни, а может быть, воспоминания о том, что было сказано после неудачи с герцогом, — понуждало Титуса время от времени пускаться в дальний путь от Яблочного рынка до Розенграхт, где он, когда у него не было других дел, просто просиживал со стариком час-другой. Посещения эти, к счастью, проходили без каких-либо осложнений. Арт, который с самого завтрака до ужина не отходил от учителя, ухаживал за ним, когда тот был болен, или, помогая ему в мастерской, был доволен этими знаками внимания со стороны Титуса, потому что молодой человек оказывал их теперь более сердечно, чем раньше. Корнелия тоже переменилась.

— Я купила побольше сыру на случай, если заглянет Титус, — говорила она, возвращаясь с рынка, и тут же прибавляла: — Ребекка, не забывайте менять воду в ведре, когда вынимаете оттуда пиво и ставите охлаждаться новое — вдруг кто-нибудь зайдет.

Однажды ночью, когда Рембрандту не спалось и он поднялся в мастерскую, художник застал там дочь, которая в одной ночной рубашке стояла на коленях перед старым красивым портретом брата и плакала так же неистово, как в детстве, зажав в зубах прядь волос, чтобы не разбудить домашних своими рыданиями.

— Боже мой! — всхлипнула она. — Почему он так изменился?

И Рембрандт, бессильный ответить ей на вопрос, лишь молча прижимал ее дрожащие плечи к своим негнущимся коленям и гладил ее по голове.

Да, Титус изменился и так страшно, что это замечали даже самые безучастные глаза. Вопрос стоял уже не о том, болен ли он, а о том, насколько сильно он болен и не смертельна ли его болезнь. Иногда, сидя с отцом в маленькой гостиной и перебрасываясь отрывочными фразами, молодой человек внезапно объявлял, что хочет подышать воздухом, и уходил на задний дворик, где когда-то вырвало Хендрикье, и художник знал, что мальчик кашляет сейчас кровью. Но он даже не подавал виду, что понимает это: они с сыном словно молчаливо уговорились не обращать внимания на признаки того, что смерть равно угрожает им обоим. Когда земное притяжение клонило старика на сторону и он наталкивался на стул, сын говорил: «Зажги лампу, Корнелия, в комнате уже ничего не видно». Когда же молодого человека сотрясал приступ кашля, отец советовал: «Выпей вина — у тебя перестанет першить в горле».

Когда кончилось лето, ночи посвежели и стало легче спать, художник заметил, что тело его, давно уже шедшее не в ногу с солнцем и считавшее время на свой особый лад, все меньше и меньше нуждается в сне. По ночам Рембрандта тянуло к окну, и пока не деревенели ноги, он стоял там, высунув голову наружу и глядя в темноту, туда, где находился лабиринт господина Лингелбаха. В одну из таких ночей от опавших и уже потоптанных листьев шел особенно сильный аромат, напоминавший смешанный запах сухого камыша и сандалового дерева. Этот аромат подействовал на художника, как чудодейственное лекарство: благодаря ему он увидел Абигайль такой, какой она, вероятно, была в юности, скажем, в последний год перед тем, как впервые полюбила. И пока художник грезил, а он, несомненно, грезил, из тени выступила другая фигура, которая одной рукой обняла первую за плечи, а другую протянула к чаше ее девственной груди. Вторая фигура — это был он сам, но в более возвышенном и кротком облике, чем тот, который дух его принял во время своего земного существования. Яркий золотой свет заливал их обоих, листья медленно кружились вокруг них. Она повернула к нему голову, посмотрела на него влюбленным и покорным взглядом, положила пальцы на его ищущую руку, и душа и тело, греза и реальность растворились под ее прикосновением.

Видение это, или по крайней мере воспоминание о нем, не покидало Рембрандта. Оно как бы сгустилось и застыло в его мозгу. Им овладело непреодолимое, всепоглощающее желание написать обе эти фигуры — он жаждал этого так же сильно, как жаждал любви в годы неукротимой и требовательной молодости. И все же что-то останавливало его: он натянул холст и остановился, приготовил палитру и снова остановился.