Виктор Широков - Иглы мглы

3
Эту память бы рифмой обрамить;
это, мысли мои вороша,
раздувая словесное пламя,
сеет свет северянка-душа.
За сумбурностью, скороговоркой
не хотелось бы мне проглядеть
даль уральскую, лес на пригорке,
родничок, не уставший звенеть…
Вроде все это — обыкновенность:
дым, шалашик, телок на лугу…
А на деле — сыновняя верность
краю, родине, очагу.

4
Так пускай со страничек помятых
светят лампочки ягод лесных,
чтоб зимой становилось понятно,
где угодья далекой весны;
и дыхание теплой погоды
означает в медвежьем углу
не крушение планов природы,
а причастность к людскому теплу.

5
Тяга к слову — с охотничьей страстью
не сравнима и тоже нова,
но замечу, как звери, к несчастью,
почему-то редчают слова…
Остается сравнение, образ,
ритма дрожь, ощущенье тоски,
но чтоб кровное билось о ребра,
чтоб взволнованно ныли виски
не почувствуешь…Детскую робость
не отыщешь на донце стиха,
так — канава, а надо бы — пропасть,
а на вид — неплоха, неплоха…

6
Я не помню, чего мне хотелось:
птичьих песен, студеной воды?
Но однажды втемяшилась смелость:
выйдя в путь — не бояться беды…
Жить, сверяя по детству, по звездам,
по колючим и чистым мечтам
слово, выдох, поступок и возглас,
и бессонницу по ночам…

Чудный вечер и чуткая тишь…
Воздух — дымно-стеклянные соты!
И высоко над гребнями крыш
встали в небе луна и солнце.
Удивительные часы.
Остановленные мгновенья.
Вновь весна покачнула весы
человеческого настроенья!
Я ораторствовать не берусь,
а негромко скажу: "Взгляните
вес веселья и грусти груз
на одной, на солнечной нити.
Смугл румянец уральской зари.
Как протянутые ладони,
чаша Неба и чаша Земли
на великом стоят переломе.

Взрослеет наше поколение
родившихся в конце войны,
уже стремится к покорению
небес, тайги и целины.
Широкоплечие — запальчиво
Спешим в хозяева земли…
А все ли помним, чем заплачено
за то, чтоб так мы жить могли?.
А в ту, Великую Отечественную,
под орудийный разнобой
ребята, не дожив до отчества,
шли в первый, шли в последний бой.
Не ради славы или ордена
шли, презирающие смерть
во имя Родины. И Родине,
и нам забыть их не посметь!
Как позабыть те годы горькие,
когда в любой семье страны
хранятся письма-треугольники,
осколки взорванной войны!
В них так нуждались в дни военные,
сильней, чем в карточках на хлеб;
поэтому хранят их верно
послевоенных двадцать лет.
Мы эти фронтовые письма
как завещание храним,
поем отцов лихие песни,
но с чем-то внутренним своим.
Работаем, дела иные
встречая на пути своем;
и только Родину Россией
все так же ласково зовем!

Храните письма от друзей!
Они нам всем нужны порою,
как в отступлении резерв
и передышка перед боем.
Когда друзья от нас вдали
и некого рукой коснуться,
лишь взяли письма, перечли
и голоса друзей проснутся.
Они поведают о том,
что, может, начисто забыто,
как будто заселится дом,
что много лет стоял забитым.
Друзья нам и вдали друзья.
И я задумываюсь снова:
"А смог прожить бы разве я
хоть день без дружеского слова?"
Пускай не видеть, но всегда
мне нужно чувствовать вниманье
моих друзей… Я лишь тогда
дышу на полное дыханье!

Человек к ежедневной заботе
приобщен с незапамятных пор,
да и кличут его по работе:
этот — пекарь, а этот — монтер.
Инженер или попросту плотник,
врач, колхозник, художник, прораб
человек непрестанно работник,
отвергая далекое "раб".
Пусть спина бронзовеет от пота
и от жажды немеет язык,
человеку пристало работать,
и бездельничать он не привык.
Человеком нетрудно родиться.
Что ему суждено на роду?
Вот он — мальчик. Он хочет трудиться.
Вы его научите труду.

С ресниц осыпается иней,
как в пору такую дерев,
когда ударяют по синей
от жестких морозов коре.
Когда, холодя и тревожа,
проходит по телу волна,
что чувствует нервная кожа?
Каким ожиданьем полна?
Конечно же, надо, конечно,
учиться у тех же дерев
душе и отбросить беспечность,
от холода посуровев.
Пускай же весенние токи
гуляют пока в глубине;
и, зрея, в неясные сроки
весна наступает во мне.

Кто из юных не дышал
гарью — запахом предместий,
по ступенькам рыжих шпал
не спешил к своей невесте
с банным веником цветов;
благо — в зарослях сирени
весь поселок, отчий кров…
Рви, ломай — растет сильнее…
Минуло и отошло…
Оглянулся в электричке,
в запотевшее стекло
глядя больше по привычке.
Лишь последняя труба
старенького химзавода
зацепила без труда,
как насущная забота,
память… Разом обожгла,
к горлу комом подкатила;
вмиг пропала — не была
ирреальная картина,
чтобы вспомниться потом:
родина, влюбленность, детство,
куст сирени, отчий дом…
Никуда от них не деться!
В сутолоке городской
мне еще не раз поможет
то, что я чуть-чуть иной,
загородный, непохожий;
что к истокам каждый год
мне еще легко вернуться…
Где он — жизни поворот?
И опять не обернуться.
Повернуть — узка тропа.
Кратки прожитые годы.
Дом. Сирени куст. Труба.
Дым отечества…

Благоприятная весна.
Благоприятная погода
для музыки, и парохода,
и пробужденья ото сна.
Бери коричневый рюкзак
и золотистую гитару;
а с ней на пару, с ней на пару
смелее голос, легче шаг.
Подайся вверх по Чусовой.
Изведай там такие дали,
что прежде радостно страдали
незнаньем стрелки часовой.
Открой, коль ты не открывал,
в себе самом такие мысли,
как этот лес, как эти выси,
как бездной пахнущий провал.
В нем бьется синяя река,
как жилка на виске, как жилка…
Оставь секундные ужимки,
смотри — прошедшие века.
Здесь станет многое видней,
река тебе подскажет дело;
и кажется, что нет предела
и мыслям, и лесам, и ей.

Я открывал за домом дом…
Гремели ставни, словно гром…
Я открывал за садом сад,
где вишни спелые висят,
речонку с неглубоким дном,
луга за илистым прудом…
Я открывал за домом дом…
За миром мир я открывал,
Хоть этого не понимал.

Ты старинное русское имя
на сегодняшней карте найди
и стремглав поезжай во Владимир,
в Золотые ворота войди.
И откроется чуткому взору
красота заповедных затей:
соболиные шапки соборов
и могучие стрелы церквей.
Ветер Времени, мощный и резкий,
колокольным ударит крылом;
и отныне рублевские фрески
не померкнут в сознанье твоем.
Здесь — глазами владимирских зодчих,
сотворивших высокий музей
ты вглядишься острее и зорче
в стены храмов и в лица друзей.