Дежё Костолани - Избранное

А потом уже пускай в ход. Он сделает свое дело. Только будет ждать, чтобы я постоянно был рядом и не переставая восхищался им. Время от времени приходится даже всадить его слабеющей самоуверенности легкий успокоительный укольчик. А выигрывает от этого больной. Если, к примеру, доктор пускается в долгие объяснения по поводу того, какими оригинальными соображениями он руководствовался при выборе лечения, и я заявляю, что его доводы безупречны, тогда и он мимоходом заявляет, что пульс у больного безупречен. Я же в свою очередь стараюсь не уступать ему в вежливости. Ежели он со знанием дела утверждает, что язык у больного чистый, я тут же — почти со знанием дела — ввертываю, что его неизменно точный и выразительный венгерский язык тоже чист.

Благодаря нашим общим усилиям больной через неделю выздоравливает.

С врачом дело хуже.

Он еще долго ходит ко мне. На дополнительный курс леченья.

Когда история дошла до этого самого места, голос рассказчика заспотыкался и ухнул в пропасть разделяющих нас миль: связь прервалась.

Я в нетерпении крутил диск. Эшти делал то же самое где-то там, на другом берегу земного шара.

— Алло, алло! — кричал я.

— Алло! — кричал Эшти.

Наши голоса, точно два бура, сверлившие туннель с разных концов, в результате встретились.

— Я только хотел спросить, — выпалил я, — что твой врач, выздоровел?

— Увы, нет, — ответил Эшти. — Это был тяжелый случай. Тщеславие настолько разошлось по всему организму, настолько въелось во все его органы, что даже операция не могла бы ему помочь. Чтобы уничтожить эту раковую опухоль, пришлось бы зарезать человека. Постепенно он становился нечувствительным к любым похвалам и восторгам. Признаюсь, он одурачил меня по всем статьям. С помощью влиятельных родственников прибрал к рукам преподавателей университета, заставил их чуть ли не в ногах у него валяться. Но и этого ему оказалось мало. Начал гоняться за званиями. И горе было больным, если они при обращении путались. Одной прооперированной девочке, которая случайно назвала его «милый дядя доктор», он надавал пощечин прямо на больничной кровати, а старушке, которая в беспамятстве, уже в объятиях смерти, назвала его «ваше благородие господин главный врач», заехал кулаком в нос. Но и в этом он находил удовольствие лишь до поры до времени. Опускался все ниже и ниже. Теперь пишет. Романы. Последний называется «Алая любовь на заре». Словом, он неизлечим. Я, во всяком случае, от него отказался.

1933

Перевод С. Солодовник.

Меня упрекают в том, пожаловался Корнел Эшти, что почти все мои истории я черпаю в воспоминаниях молодости, в воспоминаниях тех лет, которые теперь уже по праву можно назвать «историческим прошлым». Но ведь это так понятно. Ищешь обыкновенно там, где находишь. Все мы по-настоящему живем только одно-два десятилетия, первые десятилетия нашей жизни. Тогда-то и осаждаются в наших душах драгоценные пласты, которые нам потом за все последующие годы не удается разработать.

Для меня жизнь навечно останется частью детства и юности, когда я учился в провинции, бродил по ослепительно прекрасным будапештским улицам, осиянным предгрозовым светом последних мирных дней. С годами наша впечатлительность, наша восприимчивость притупляются. Кому минуло тридцать, тот испытал это на собственном опыте. Весна или зима усыхают до разделов в календаре. Однажды мы перестаем их замечать. В нашем сознании уже полностью сложился их образ, и грядущие годы вряд ли могут что-нибудь к нему добавить. Увидев теперь, как горит американский небоскреб, я не испытал бы никаких новых чувств. При слове «пожар» я всегда буду вспоминать, как горела жалкая лачуга в Алфёлде во времена моего детства.

И если бы мне пришлось описывать пожар американского небоскреба, я наверняка позаимствовал бы краски и настроение из той давней картины. То же самое и с людьми. Мои новые знакомые, быть может, интереснее, чем старые, но истинно близкими все равно остаются старые. Именно они символизируют для меня род людской, равно как старые вещи символизируют этот мир.

Говорят, что я бегу настоящего, живу в прошлом. Это вздор. Я точно так же живу — и умру — в настоящем, как любой из людей. Но как же я могу противиться непреложным законам души, что же я могу поделать, если в какой-то момент мы становимся глухи к впечатлениям жизни? Это не я бегу настоящего — настоящее бежит меня. Я вглядываюсь в него изо всех сил — и ничего не вижу, вокруг только оболочки вещей и незнакомые мне люди. За впечатлениями не угонишься, нет. Как ни старайся. Свет рождается изнутри, а не проливается на нас извне.

Впрочем, я отнюдь не утверждаю, что отныне меня уже ничто и никогда не удивит. Иногда случаются события, промелькнет лицо, которые потом долго помнишь. Хотя начни я докапываться до сути этих впечатлений, то как раз окажется, что они потому и оставили в воображении такой след, что случайно совпали с какими-то давними воспоминаниями и отозвались во мне с удвоенной силой. Однако и на это теперь нужно везенье.

И вот, представьте, недавно мне повезло. В кафе «Сириус» я стал свидетелем происшествия, о котором стоит рассказать. Все произошло словно вчера, нет, сию минуту, в самом что ни есть настоящем настоящем, с моим молодым другом Яношем Янчи.

Что, простите? Вам не нравится имя? Вы находите его слишком нарочитым? Увы, изменить что-либо не в моей власти, так его зовут. Жизнь полна невероятностей. И имена встречаются самые невероятные. Кстати, я хочу обратить внимание всех пишущих на то, что никогда не следует называть какого-нибудь обывателя Яношем Ковачем, а всемирно известного виолончелиста Титусом Тиморански. Читатель не поверит вам, ибо усмотрит в этом невероятность вероятности. А вот если вы назовете наоборот, скорее всего поверит, очарованный вероятностью невероятности. Советую вам не забывать этого.

Итак, Янчи или Янош — как вам будет угодно — двадцатидевятилетний поэт. Долгие годы своей непродолжительной жизни он провел в ожидании. По утрам он ждал, чтобы взошло солнце, вечерами — чтобы оно зашло. Но почему он ждал то одного, то другого, он и сам не мог бы объяснить. От своих бесконечных ожиданий он, собственно говоря, ничего не ждал. Иногда он проводил время, ожидая трамвай или автобус. Садился на лавочку у остановки. Смотрел, как у него перед носом один за другим проходят десять — пятнадцать автобусов. Потом, как человек, покончивший с делом, вставал и брел дальше к какой-то неведомой цели. В конце концов он, как правило, застревал в «Сириусе», где вечно толклись его друзья, молодые люди послевоенного поколения, которые своими потерявшими смысл жизнями расплачиваются за ту кровавую пирушку, что без их ведома и согласия учинило не так давно поколение другого призыва. Счет же — по роковой ошибке — представили им.