Бранимир Чосич - Скошенное поле

Кока вздохнула с облегчением. Но была такая же бледная, как и все. Поглядев краешком глаза на Станку, которая при первом звуке чужого голоса вскочила, да так и замерла, стоя у дивана с широко открытыми глазами, Кока пожала плечами и пошла отворять дверь. Сверхштатный попытался ее удержать.

— Да это же Веса, отойдите.

И действительно, Веса Н. стоял в первой комнате и спорил с двумя носильщиками. На полу лежала целая груда вещей.

— Где же гроб? — спросила Кока.

Веса Н. посмотрел на нее через плечо и подмигнул.

— Удачно отделался от него, — оказался как раз впору старику.

Носильщики внесли вещи в «клуб» и ушли. Сверхштатный сразу отыскал свое зимнее пальто, ботики, шарф, шапку и незаметно вышел из комнаты. Пережив этот новый испуг, Станка совсем обессилела; она не плакала больше, не рыдала, не вздрагивала: лежала на спине, бледная, с закрытыми глазами и полуоткрытыми губами, с которых сошла краска; правая рука с зажатым в ней платочком свисала с дивана. Кока подошла и накинула на нее пальто. Миле расспрашивал Весу Н., который был в приподнятом настроении и, возбужденно сверкая глазами, размахивал руками.

— Мы все-таки своего добились — что ни говори, а произвели сенсацию. Приготовьте фотографии, завтра чуть свет прибегут журналисты интервьюировать нас.

— Если газеты представят нас в таком виде, будет скандал, а не сенсация, — заметила Кока.

— Во всяком случае, нам придется иметь дело с полицией и отвечать на суде, — добавил Миле.

— Но почему? Несчастные случаи не влекут за собой ответственности. Так сказал и полицейский чиновник, который меня допрашивал. Мы во всяком случае не можем быть виноваты в том, что у кого-то оказалось плохое сердце. В конце концов мы свободные граждане и живем в свое удовольствие.

— Все же… если вдуматься хорошенько, — Миле выругался, — все это противно и как-то жаль; хоть я его и не знал, все-таки, черт возьми, и он был человеком.

— Какой это человек! Я осмотрел его: калоши драные, в карманах наскребли двести пять динаров. А туда же, в Гранд-отеле остановился… куда ни глянь, всюду надувательство. Паршивый мы народ!

Станка не открывала глаз, но ей все время чудился мертвец, лежавший головой к стене. После озноба ее начало жечь как огнем. Она вся как-то размякла, сердце билось толчками, и ей казалось, что диван проваливается под ней в какую-то бездну.

Неда Главичкова — новая кухарка Распоповичей — принесла горячий чай, лимон и бутылочку рома. Ее подняли с кровати, она была сонная и теплая, от нее пахло свежим бельем и теплой постелью. Пока она расставляла все на столе, Веса Н. ее обнял и поцеловал, что Неда приняла благосклонно, но так же сонливо.

Выпили чай. Дали и Станке стаканчик, рома. Миле сидел на краю дивана и закрывал ее от остальных. Губы ее были влажные от рома. Миле поцеловал ее. Ей все еще казалось, что она падает, но как будто во что-то мягкое, удивительно приятное. Станка улыбнулась, голова ее откинулась, и она сама подставила ему губы.

Веса Н. ушел.

Хотя Станка была в сильно размягченном состоянии, она отчетливо понимала все, что происходило кругом. Миле помог ей одеться и сам начал одеваться, чтобы ее проводить. Они потушили свет. Кока попрощалась и пошла вперед ленивой походкой. В ее узких бедрах уже намечались волнистые изгибы тяжелых бедер Марины Распопович.

Миле начал отпирать боковую входную дверь. Он долго не мог вставить ключ в замок. Станка держала его за рукав. Вдруг он повернулся, обнял девушку за талию и, задыхаясь, стал ее целовать. С минуту они стояли так, слившись в горячем поцелуе, прислонившись к холодной стене подвала. В глубине коридора между голых труб центрального отопления под круглым сводом горела маленькая лампочка в проволочной сетке. Была открыта какая-то дверь, около нее стояла плетеная корзина для угля с оторванной ручкой. За корзиной вдруг вспыхнули две фосфорические точки и снова исчезли: пестрая кошка, вымазанная угольной пылью, бросилась вдоль по коридору. Станка не сопротивлялась. Она была мягка и податлива, все ей казалось так понятно, и ясно, и очень просто. Миле повел ее назад в комнату. Он задыхался. Но, когда Станка начала противиться, он успел ей сказать, что не мечтает «ни о какой другой женушке, кроме нее, только она». Его кольцо перешло на ее руку. Ей казалось, что так и должно быть; она уже неделями ожидала этого знака. Она прижала руку с кольцом к своей груди.

— Это правда?

Почему же, конечно! Он поклялся. Станка едва стояла. Ей казалось вполне естественным, что она остается здесь.

— Я скажу маме, что переночевала у Коки.

В голове у нее опять все спуталось. Ее словно окутывал мягкий, бархатистый туман.

— Только… ты обещаешь быть хорошим?

Он поклялся. Ей и это показалось возможным и естественным. Она дрожала и жаждала чего-то необычайного. Они разделили диван. Посередине она устроила целую баррикаду из подушек. Ведь сколько раз они так спали днем на диване, и по нескольку человек.

— Отвернись… Нет, я так, в платье.

Она легла. Он хотел погасить свет.

— Не надо… оставь.

Она ждала. И тут вдруг ощутила леденящий страх и хотела вскочить.

— Нет, нет…

Миле опустился рядом с ней. Руки. Губы. Слезы. Господи боже! Нет… Ты моя маленькая женушка. Ах, довольно! Женушка… Нет, нет, умоляю тебя. Ах! Только тебя! Мамочка… Горе мне!

Тишина. Молчание. Бархатистый мрак. Слезы текут без рыданий. И тепло. И вялость. На губах вкус слез. И губам больно от поцелуев.

Около десяти часов утра Кока пришла, чтобы взять какие-то вещи в «клубе». Дверь не была заперта. Она одним взглядом окинула все: женское платье, диван. Станка еще спала. Кока повернулась и вышла. Миле вылез из-под одеяла и побежал за ней. Нагнал ее в передней.

— Погоди.

Кока обернулась. Оставшись с ней с глазу на глаз, он не знал, что сказать. Да и что бы он мог сказать? Она сама должна понять. То, что было между ними, было и прошло. По-товарищески. Он только хихикал как идиот. Коку это разозлило больше всего. Она стиснула кулак, поднялась на цыпочки и изо всей силы ударила его по щеке, оцарапав ему ногтем кожу. Он не рассердился. Все так же хихикал, хотя и чувствовал себя очень жалким, но не знал, как быть. Кока уже ушла. Он отер с лица кровь и вернулся в комнату. Станка все еще спала.

Репортеры собирались вяло, — только что умывшись, завтракая по дороге. Бурмаз, красный от горячих компрессов после утреннего бритья, напудренный до самых глаз, еще сонный и медлительный, принимал рукописи одну за другой, пробегал их одним глазом, проверял заголовок и отправлял дальше; этажом ниже линотипы стучали неровно и не спеша, стенограф в ожидании вызова из Загреба и Скопле беседовал с телефонисткой о вечерней прогулке; в подвале на полированном столе, подложив под голову стопку газет, спал помощник механика. Все было пусто и безжизненно: полы чистые, чернильницы, перья и пепельницы расставлены в порядке, стулья придвинуты к столам, корзины для бумаг пустые, и всюду разостлана белая бумага. Служитель пронес первую чашку горячего черного кофе. Входящие вносили с улицы на своих пальто и шляпах холод зимнего утра, а иногда и мокрую снежинку, которая тут же таяла.