Маркус Зузак - Я — посланник

— Ну что, поставим?

Я долго стою без движения, но в конце концов выдавливаю:

— Да.

— Тогда идите в зал, — машет рукой Берни. — Оттуда гораздо лучше видно.

Но прежде чем выйти, я задаю вопрос. На который Берни, мне кажется, знает ответ.

— Почему? Почему они делают это со мной?

В ответ Берни смеется:

— Ты до сих пор не понял?

— А что я должен понять?

Старик долго всматривается в меня и наконец изрекает:

— Они это делают, потому что могут. — Голос у него усталый, но твердый. — Они долго готовились. Год, по меньшей мере.

— Это они сказали?

— Да.

— Прямо вот так и сказали, этими же словами?

— Да.

Мы стоим друг против друга несколько минут, размышляя над услышанным. Наконец Берни отмахивается:

— Ладно, идите уже в зал. Сейчас запущу.

В фойе силы меня покидают, и я прислоняюсь к стене.

— Это всегда так происходит? — вдруг спрашивает Одри.

— Угу, — откликаюсь я.

Она сочувственно качает головой. А что тут скажешь?

— Пойдем, — говорю я наконец.

Она отнекивается, но в конце концов соглашается пройти в зрительный зал.

— Совсем немного осталось, — говорю я.

И думаю: Одри-то, наверное, решила, что я про кино.

А я про что?

Да уж, мне сейчас не до фильма.

Мне вообще ни до чего, если честно.

Все мои мысли — о картах. О тузах. Тузах пик.

Мы идем к своим местам. На экране пока ничего не показывают.

И вот появляется изображение. Поначалу все темно, потом видны ноги каких-то молодых людей. Они идут: топ, топ.

И приближаются к одинокой фигуре на улице.

Я знаю эту улицу.

И фигура эта тоже мне знакома.

Я останавливаюсь. Как вкопанный.

Одри проходит немного вперед, а потом смотрит на меня. На мои впившиеся в экран глаза.

У меня слова не идут из горла, приходится ткнуть пальцем.

Потом ко мне возвращается речь:

— Одри, это я. Там, на экране, — это же я…

Мы видим, как бегут ноги братьев Роуз и их дружков. Как парни напрыгивают на меня и мутузят.

Я стою в проходе, а шрамы на лице отзываются болью.

Прикасаясь пальцами к подживающей коже, я чувствую, как она саднит.

— Это же я…

Из меня выдавливается лишь шепот. В ответ Одри закрывает лицо руками и плачет навзрыд.

Следующий кадр — я выхожу из библиотеки, нагруженный книгами. Потом переливающаяся огнями гирлянда на Глори-роуд. Сияющие в ночи разноцветные лампочки — «сила и слава». Сначала темно, и вдруг они вспыхивают, озаряют кинозал. Затем в кадре сцена у порога, нечто сродни смерчу, только без звука. Вот стоит моя мать, губы ее шевелятся, выплевывая мучительные, ужасные слова, которые царапают мне лицо, как когти. А потом я медленно иду от ее дома — прямо на камеру. Наконец, на экране мой путь в этот кинозал.

Последнее, что мы видим, — слова, написанные на пленке: «Испытание для Эда Кеннеди. Ты молодчина, Эд. Удачи в новых свершениях».

Экран гаснет.

Наступает полная темнота.

Я не могу сдвинуться с места. Одри пытается вытащить меня из зала, но у нее ничего не выходит. Я стою столбом и таращусь в погасший экран.

— Давай сядем! — просит она. В ее голосе слышно беспокойство. — Эд, тебе лучше присесть.

Медленно-медленно я переставляю одну ногу.

Потом другую.

— Ну что, я продолжаю показывать фильм? — окликает нас сверху Берни.

Одри вопрошающе взглядывает на меня.

Я немного поднимаю голову и едва заметно киваю: ладно.

— Да, Берни, пожалуйста!

— Кстати, неплохая идея. Хоть отвлечешься немного, — говорит мне Одри.

Хочется вскочить и побежать в фойе, а потом обыскать весь кинотеатр. Не могли же они совсем не оставить следов? Можно спросить Берни: а вдруг это снова были Дэрил и Кейт? А еще я хочу знать, почему Берни они рассказали хоть что-то, а мне — ничего.

Однако я прекрасно понимаю: это бесполезно.

«Они делают это, потому что могут».

Фраза бегает вокруг меня, как собачка. Видимо, так и было задумано. Я при пиковом интересе. И мне нужно отыграться. А чтобы отыграться, нужно остаться и досмотреть фильм до конца.

Экран снова вспыхивает. Я жду знаменитой сцены, когда капитан наконец добивается от Люка мольбы о пощаде и все от него отворачиваются. «Где же вы все?» Я жду, когда он прокричит это с койки.

Мы идем к своим местам, а Люк в кадре еле шагает — в отчаянии, всеми брошенный. Он оборачивается — и падает возле койки. «Где же вы все?» — звучит тихий вопрос.

«Где же вы все?» — спрашиваю я, оборачиваюсь, — а вдруг в зале, за нашими спинами, кто-то стоит. Мне почти слышатся торопливые шаги. Я верчу головой, пытаясь уловить движения в темноте. Вокруг полно людей, но их не видно. На каждом пустом кресле кто-то сидит, я всматриваюсь, тьма густеет — нет, никого. Темно и ничего не видно.

— Эд, что с тобой? — спрашивает Одри.

— Они здесь, — тихо отвечаю я, хоть и без особой уверенности.

Но весь мой опыт говорит мне: «Они точно здесь». Я еще раз пристально осматриваю пустой зал. Но по-прежнему никого не вижу. Может, они и здесь, но недосягаемы для моего зрения.

Мы доходим до наших мест, и тут я понимаю: сейчас-то их здесь нет. Но они здесь были!

Они точно были, потому что на сиденье кресла лежит червовый туз.

«Где же вы?» — раздается с экрана отчаянный вопль Люка, и мое сердце откликается частыми ударами. Оно бьется, расталкивая внутренности, подобно языку громадного колокола. Оно набухает и вспыхивает, — мне даже приходится сглотнуть.

Я поднимаю карту и долго ее разглядываю. И слышу собственный шепот:

— Черви.

Красные сердечки.

Вот, значит, оно что.

Мне очень хочется прочитать написанное на карте, но я сдерживаюсь и досматриваю кино. Просто держу туз в руке.

И смотрю фильм.

Поглядываю на Одри и наслаждаюсь моментом. Ну, тем, что от него осталось.

В руке у меня карта с красными сердечками, и я почти чувствую, как они бьются. Бьются и ждут, когда я на них посмотрю.

В голове играет музыка — черно-красная, будто карточные масти.

Дело происходит на следующее утро.

Следующее — после вечера, когда я получил червового туза.

Такое ощущение, что у меня похмелье.

После того как фильм кончился, мы зашли к Берни. Он мирно спал в проекторской. И мы, успокоенные, вышли на Ариэль-стрит. Уже стемнело, было тепло и влажно, кроме нас на улице только один человек. Парень сидел, отвернувшись, на старой ободранной скамейке.

Сначала я не придал этому значения, настолько меня потрясло все случившееся. А потом обернулся — глядь, а парня-то уже и нет.