Маркус Зузак - Я — посланник

Исчез.

Одри что-то спрашивает, а я не слышу. Ее голос звучит где-то далеко-далеко, за пределом слышимости, словно кто-то пытается докричаться до меня после взрыва. Сначала я удивился — мол, что это, а потом понял. Конечно. Это красные сердца и черные слова. Пульс карты.

Музыка сердец.

Теперь-то я совершенно точно знаю: парень на скамейке — тот самый, что заходил в кинотеатр.

Может быть, он привел бы меня к человеку, посылающему карты.

Может быть… может быть. А может, и нет.

Мы шли по улице, и оглушающее сердцебиение постепенно затихало. Вскоре я по-прежнему ясно различал звук шагов и голос Одри.

И вот настает утро, а в ушах у меня все тот же сумасшедший пульс.

Карта лежит на полу.

А рядом с ней вытянулся Швейцар.

Я закрываю глаза, но даже так вижу только черное и красное.

«Это последняя карта», — уверяю я себя. И, перевернувшись на бок, снова засыпаю, хотя в голове по-прежнему бешено колотится музыка сердец.

Мне снится, что я убегаю.

На машине.

Швейцар сидит на переднем сиденье.

Видимо, это потому, что он спит рядом с кроватью и отчаянно воняет.

Но сон все равно замечательный — как финал американского фильма, в котором главный герой и его девушка садятся в машину и уезжают к закату, а перед ними лежит весь мир.

Вот только в машине сидим я и Швейцар.

А девушки нет.

Самое противное в том, что я считаю, будто это не сон. Пробуждение оказывается очень неприятным: где же машина? Где убегающее вдаль шоссе? Слышен лишь храп Швейцара. Пес спит, и его задняя нога лежит прямо на карте. Да уж, теперь мне до нее не добраться. Пусть уж Швейцар спит как спит, не буду его теребить.

В ящике комода карты дожидаются последней товарки.

Я сделал все, что требовала каждая из них.

«Пусть это будет последняя», — думаю я, встаю на колени и зарываюсь лицом в подушку.

Это не молитва, конечно, но что-то очень-очень похожее.

Проснувшись окончательно, я отодвигаю Швейцара и снова читаю написанное на карте. Почерк тот же, что и на остальных. В этот раз на тузе черными чернилами выведено:

Чемодан

Кэт Баллу

Римские каникулы

Я более чем уверен, все это названия фильмов. Хотя ни одного из них, по правде, я не видел. «Чемодан», кстати, совсем недавно вышел. Понятно, что в кинотеатре на Ариэль-стрит его не показывали, но я убежден, что он с успехом шел в каком-нибудь небольшом, но популярном у богемы месте. Кажется, это был испанский ремейк какой-то гангстерской комедии, в которой мельтешили наемные убийцы, свистели пули и фигурировал чемодан, полный швейцарских франков. Другие два фильма мне совершенно не знакомы, — зато известно, к кому обратиться за помощью.

Я готов к действию, но за несколько дней до Рождества на работе начинается форменный аврал. Перед праздниками всегда напряженно, поэтому я беру дополнительные смены и работаю по ночам. Туз червей лежит в кармане рубашки. Пусть поездит со мной — во всяком случае, пока все не закончится.

«А это когда-нибудь закончится? — спрашиваю я себя. — Они… или… оно… в общем, когда-нибудь от меня отстанут?»

Правда, и так понятно, что все произошедшее сохранится в памяти навсегда. Будет настойчиво возвращаться снова и снова. Меня также посещает неприятная мысль, что воспоминания эти будут благодарными. Неприятная — потому что очень не хочется думать об этом как о чем-то хорошем. Во всяком случае, пока все не закончится. А еще я опасаюсь, что никакого конца не будет. Все это продолжится в воспоминаниях, которые будет просовывать в голову память. Она, знаете ли, вооружена таким здоровенным топором. Прорубила окошко в мозгу — и давай пропихивать прошлое.

Впервые за много лет я отправляю рождественские открытки.

Правда, не очень обычные. Без всяких там Санта-Клаусов и елочек. Отыскав дома пару старых колод, я вытаскиваю из них тузы. На каждой карте пишу по короткой записке и запихиваю ее в маленький конверт — один для каждого адреса, по которому мне пришлось побывать. На конверте выведено: «С Рождеством! Эд». Даже к братьям Роуз такой отправился.

Перед вечерней сменой я развожу открытки по городу. От большинства почтовых ящиков мне удается смыться незамеченным. Вот только у дома Софи меня разглядели, но там я не особо прятался.

К Софи у меня особое отношение. Почти чувство. Возможно, часть меня влюблена в эту девушку — ведь она, прямо как я, никогда не приходит к финишу первой. Но в глубине души дремлет знание, что дело не только в этом.

Она красавица.

Причем красива особенной красотой.

В общем, я кладу конверт в ее почтовый ящик, разворачиваюсь и быстро иду к машине. Голос Софи долетает сверху — из окна ее комнаты:

— Эд?

Я разворачиваюсь, она просит меня подождать. И вскоре выбегает из входной двери. На ней белая футболка и спортивные голубые трусы. Волосы собраны в хвостик, челка падает на глаза и подпрыгивает при ходьбе.

— Я просто открытку тебе написал. Рождественскую.

Мной вдруг овладевает невозможная тупость. Я чувствую себя последним дураком, который непонятно зачем стоит перед чужим домом.

Она вскрывает конверт и читает написанное на карте.

На ее тузе я написал кое-что еще, прямо под похожим на бриллиант знаком бубей.

«Ты красавица».

Она читает, и глаза увлажняются. Именно это я сказал Софи, когда на стадионе она бежала босиком и сбила в кровь ноги.

— Спасибо, Эд, — говорит она. И очень внимательно разглядывает карту. — Мне таких открыток никто еще не присылал.

— Просто они все одинаковые — сплошные Санта-Клаусы и елочки…

Я очень странно себя чувствую, рассылая эти карты. Ведь получившие их люди в большинстве случаев так никогда и не узнают, кто этот странный Эд, приславший им такую странную открытку. Но на самом деле это не так уж важно. Мы с Софи прощаемся.

— Эд? — вдруг спрашивает она.

Я уже сижу в машине. Чтобы откликнуться, приходится опустить стекло.

— Да, Софи?

— Ты… не мог бы… — Слова, аккуратные и причесанные, вежливо сходят с ее губ. — Ты не мог бы сказать, что тебе подарить? В знак признательности, ведь ты…

— Не за что мне выражать признательность, — строго говорю я. — Ты от меня ничего не получила.

Но она прекрасно все понимает.

Ничего — это пустота внутри коробки из-под обуви. Но вслух мы этого не скажем — ни она, ни я.

Достаточно того, что мы оба знаем.

Я отъезжаю от ее дома и чувствую тепло руля под пальцами.

Последний конверт я завожу к отцу О’Райли. У него дома вечеринка. Все безнадежные неудачники и незадачливые гангстеры с его улицы в сборе. Те двое, что пытались овладеть моей курткой, отсутствующими сигаретами и деньгами, тоже присутствуют и радостно поедают сэндвичи с сосисками, заливаясь соусом и хрупая луком.