Валерия Перуанская - Кикимора

Да, мало приятного ворошить такое в памяти. Если к тому же добавить, что случайная приятельница, благодаря которой состоялось знакомство, от души посмеялась: да никакой он не фронтовик, этот лейтенант Юрка! В военном училище то ли в Томске, то ли в Омске служит...

Анна Константиновна тяжело вздохнула, повернулась на спину и полежала так, преодолевая охватившую ее тоску. Но тут позвонили, она набросила на себя халат и пошла узнать, кто бы это с утра пораньше.

– Это я, Наташа, откройте, – потребовал знакомый, низкий, с хрипотцой голос, одним своим звучанием поднявший Анне Константиновне дух. Не забыла, негодница! До чего вовремя подоспела. Торопясь, не сразу поэтому справившись, Анна Константиновна повернула замок, а близорукие глаза заранее залучились теплом.

Наташа, однако, притворилась, будто и не видит, как ей рады. Такое уж нынче поветрие, что ли, стесняться выражения добрых или нежных чувств?.. Нашли чего стесняться. В обнимку по улицам ходить не стесняются. Но и Наташа, умница, не избежала – обезьянничала, к своему веку пристраиваясь. Да про нее-то Анна Константиновна знала, какая она на самом деле.

– Называется, на заслуженный отдых человек ушел, – с порога принялась бурчать Наташа. – Пенсией его государство обеспечило. За счет трудящихся, заметьте, как недавно в газете какая-то чувиха разъяснила несведущим. Да вас в самую пору в колхоз добровольцем посылать. Сельское хозяйство поднимать требуется. Слыхали? Небось и не слыхали, прессу-то не выписываете. Ужас только подумать, сколько в вас нерастраченных сил погибает...

Анна Константиновна слушала, не перебивала, любовалась своей любимицей, которой и это прощалось: странный для уха и понятий о русской речи синтаксис и лексикон, в других почти до физического недомогания оскорблявший.

– Пятый раз прихожу. Жариков к двери устал бегать. Прямо жалко человека. Хорошо еще, удалось достичь с ним взаимопонимания. Надежда не ревнует, не заметили? А то она вчера на меня как-то не так посмотрела...

– Тебе все хиханьки, – тоже притворно ворчливо вставила Анна Константиновна. Только с Наташей и получалось у нее почти на равных вести разговор, настолько к ней применяясь, что и у самой иногда немыслимые слова с языка срывались, хоть смейся, хоть плачь.

– Какие уж тут хиханьки. Не до хиханек небось. – Сегодня Наташа больше обычного разошлась. – Бросит Жариков свою Надежду...

– Будет тебе, балаболка. Юмористом бы тебе быть, а не медицинской сестрой. Талант погибает.

– Я и то подумываю, да боюсь не справлюсь во всесоюзном масштабе. – Она повесила пальто и прошаркала в больших, не по ноге, тапочках в комнату.

– Чай со мной пить будешь? Я еще не завтракала.

– Ясно дело – до вечера в постели.

– Бесстыдница, на часы погляди – девяти еще нет!

– И глядеть нечего. Это ведь по московскому времени. По-дальневосточному – вечер.

– Больные с тобой не соскучатся, – рассмеялась Анна Константиновна.

– Ни за что! – с живостью подтвердила Наташа. – Мои палаты объявлены палатами ускоренного выздоровления. Почему? Не знаете. Скажу: скучать не даю. Как кто заскучает, я ему – раз, шприц в одно место. Кроме шуток. С больными мужиками только так – скучать не давать. А то ведь они народ хлипкий, без стержня. Не то что женщины. Тем уже помирать пора, а они зеркало требуют, проверить, не растрепалась ли прическа, как они в гробу выглядеть будут.

– Перестань, – все-таки одернула Анна Константиновна, а сама увидела Наташу пять лет назад – как на любой зов прибегала к безнадежно больным ее родителям: сделать ли укол, поставить банки или горчичники, и как шуточками-прибауточками заставляла их сквозь невыносимые страдания посветлеть лицом.

Наташа тем временем углядела чеканку:

– Откуда?

– От сослуживцев на память. Нравится?

– Вообще-то на стенку повесить сгодится, – подумав, небрежно отозвалась Наташа.

– Хочешь, подарю?

– Скажете тоже! Кто ж дареное дарит? К тому же нам с Димкой теперь не приобретать надо, а распродавать имущество. Всякую там, знаете, движимость и недвижимость. – Она слегка сбилась с тона.

Анна Константиновна заметила. Не достелила постель, которую начала было стелить, обернулась обеспокоенно:

– С чего это?

– Да так... – Наташино лицо подозрительно зарозовело. – Охота к перемене мест возникла у нас с Димкой.

– Ты серьезно говорить можешь? – Анна Константиновна почувствовала недоброе, разнервничалась.

– Могу. – Наташа сделала над собой явное усилие и выпалила: – Уезжаем мы с Димкой. На Сахалин. Мама зовет.

Вот так. При маме почти сиротой жила, без мамы выросла, человеком стала, а стоило той кликнуть – готово дело, на крыльях летит. Что-то было в этом для Анны Константиновны несправедливое и обидное, горло сжала спазма, и сказать она ничего не могла.

– Мы не насовсем...

«На сколько же?» – хотела спросить Анна Константиновна, но голос не слушался. В горле жалобно хлюпнуло, и она судорожно глотнула.

– Нет, вы сядьте, – Наташа потянула ее за руку. Понятно теперь, отчего она сегодня такая – чересчур уж бойкая. Не знала, с какой стороны преподнести неприятную новость.

Как ни старалась, все равно оглушила. В груди у Анны Константиновны словно жесткий ком неудобно, поперек, застрял и никак не поворачивался, не давал свободно вздохнуть. Она слышала Наташин голос глухо, сквозь шум в ушах, но в общем-то понимала, что ей втолковывают: насчет нынешней зарплаты, на которую не проживешь, ребенка, которого нельзя по этой причине завести, кооперативной квартиры, которую задумали купить... Да и свет, объясняла Наташа, повидать охота, пока молоды. «Мы не за длинным рублем, вы не думайте...»

– ...И мама все-таки там.

«Не очень-то раньше ты ей была нужна», – чуть не сорвалось с языка: от обиды и огорчения не то может сорваться.

– Что ж теперь рассуждать, – пробормотала она, сдержавшись.

– Мы уже все оформили. Димка за билетами на самолет поехал.

– Уже?! – только теперь Анна Константиновна рассталась с надеждой. – Значит, все? – спросила совсем упавшим голосом.

Наташа вскочила, обняла за плечи, прижалась головой к голове, щекоча Анне Константиновне шею своими легкими длинными волосами, пообещала:

– Я вам часто писать буду!..

Анна Константиновна замерла, не шевелилась, боялась даже убрать с шеи щекочущие волосы, чтобы подольше так побыть – голова к голове с Наташей...

Весь тот день для Анны Константиновны пропал. Ни толком комнату убрать не смогла, ни тем более в прачечную сходить: совсем руки опустились. За книжку хваталась, телевизор ни с того ни с сего включала, но слова и звуки шли мимо. Словно ураган через нее, по ней пронесся и все, что было живого, под корень смел. Только одно и осталось – непроходящее, горькое чувство своей, теперь-то уж точно, никому ненужности.