Тарас Рыбас - Красный снег

— Чего ж, мужик-то ценнее кошелька?

— Счастье часто с ним вместе приходит… Пожди-пожди, скажешь: подумаешь, велико счастье — мужик! Точно, бывает и невелико, а вовсе даже мелко. Но его очень часто не хватает, чтоб даже день веселее начался.

— Любишь ты свою породу.

— Я про любовь говорю. Может, и нет ее. Может, придумали, как, бают, придумали святую троицу. Но богу-отцу, богу-сыну, богу-духу святому молятся. Находят в том облегчение, радость и успокоение души. Так и в любви находят радости, коих ищут.

— Сама она по себе существует?

— Это никому не известно…

Туманно говорил Пашка, хитро. Но из его слов Надежда все же поняла, что любовь вольна и живет сама по себе, как береза в дубовом лесу или мальва в зарослях татарника. Об этом она больше думала, чем о Пашке, предполагая, что где-то есть другая жизнь, не похожая на все известное ей.

— Откуда ты все это знаешь? — сердито спросила Надежда.

Пашка ушел от нее легко. Натянув френч, проутюженный накануне Надеждой, смахнул с него две белые нитки, приставшие от подстилки, пригладил сбившийся чубчик и сказал:

— Не обижайся, если не приду.

Проводила его с облегчением. Ей стали мешать праздные рассуждения об одном и том же, таком далеком от ее дела. Окружающая жизнь отбирала у нее слишком много сил, чтобы оставлять что-то для забавы. Пашка болтает о счастье для баб, которое приносят мужики. А Надежда не видела этого. Избитые, голодные, оборванные мужики приходили к ней каждый день просить опохмелки. Бабы голосили над ними, пьяными. А потом они голосили над ними, убитыми на войне. Темно и смутно было вокруг, скверно и безрадостно.

Уже не думая о любви, а только о помощнике, который бы раскрутил мужскую работу по дому, она согласилась жить с казаринским кабатчиком Филей. Этот был жаден. Стал заглядывать в ее потайные шкатулки, и она прогнала его.

До появления Черепкова года полтора Надежда жила одна. Когда одолевала тоска, выпивала. Телом она раздобрела, а душой успокоилась. От богатства и независимости появилось презрение ко всему слабому и никчемному, грязному и крикливому. Нищенкам и бродягам она щедро подавала денежку, но поспешно отходила от них, боясь их покорно-загнанных взглядов и дурного запаха, шедшего от их лохмотьев.

Пристававшему к ней Черенкову она тоже сказала:

— Пошли бы в баньку, помылись… Видать, и вша завелась при лютой походной жизни. У меня найдется свежее бельишко…

Противен он был ей. Страшно было глядеть, как у него, пьяного, мокрели от пота волосы и от прислоненной к стенке головы оставалось мокрое пятно. После его ухода посыпала она всюду тертой мятой и бузиновым цветом, чтоб убить дурной запах и предупредить появление насекомых в доме.

Надежда ждала вестового на кухне.

— Садись, Ванек, — пригласила она, ставя на стол тарелку с мясом и картошкой. — Только и закусить тебе, когда тот сатанюка спит.

— Да я будто и закусил уже, чем бог послал, — скромно отказывался вестовой, приводя в умиление Надежду своей застенчивостью.

— Все свежее, хорошее…

— Я и сам вижу.

— Видишь, так садись. У вас не поймешь, что делается, — где служба начинается, а где кончается и кто ваш враг, — говорила она, ставя на стол огурцы и моченые яблоки. — Кабатчика этого захватили в плен… Ему лишь бы кабак цел остался, а будет там царь, царица, атаман или атаманша — без внимания. Садись, садись, не бойся, — пригласила она еще, обратив внимание, как он прислушивается, храпит ли есаул.

— Можно, пожалуй, — согласился вестовой, не смея упираться, чтоб не обидеть хозяйку.

— Затиранил он тебя, — сказала Надежда, придвигая к вестовому тарелки поближе. — Большевик в тебе привиделся… Ты не обращай, он осатанел от вина. Для него теперь любой — большевик, кто на него не похож.

Вестовой ел, не решаясь обсуждать с Надеждой поведение есаула. Подняв брови, она смотрела на него, не переставая удивляться, откуда он взялся, такой чистенький и щеголеватый. Его чистота и подтянутость бросились ей в глаза сразу же, как только он въехал во двор вслед за Черенковым. Шинелька чистая, башлычок аккуратно подвязан, лицо свежее, и сидит на коне, словно на смотр явился, — легко и стройно. В ее двор никогда не заезжали подобные ангелы. У нее появлялись люди грубые, шальные, серолицые, в помятых шинелях и грязных сапогах. Она привыкла к их грубости. И жила с тайной тоской по тихой радости в выбеленном доме, в котором всегда должно пахнуть бельем и лампадкой. Теперь только она поняла, что тоска эта сильна и непреходяща, что подобная чистота возможна.

— Где ты взялся такой! — потянулась она к нему, но тут же смущенно опустила руку.

Вестовой удивленно посмотрел на нее.

— Кушайте, кушайте, — сказала она нежно.

Зачем ему говорить, что вокруг творится смутное? Зачем ему знать, что она каждый день варит все больше самогонки, а ее не хватает? Пили шахтеры, пили вернувшиеся с фронта покалеченные солдаты, пили бывшие буржуи, оказавшиеся без дела и без денег. Костенели лица, выкатывались глаза с воспаленными белками, докрасна накалялись споры, хрипели голоса:

— Нет царя-батюшки — кончилась Россия!

— Выборное демократическое правительство нужно!

— Я и без правительства тобой поправлю!

— А ты, гад, почему должон мной править? Я сам собой могу править!

— Анархия нужна!

— Анархию ты в своем курнике устанавливай. Наша квочка что-то другое высидит.

— А ты плешивого Фофу знаешь? Никакого черта ты не знаешь. А туда же — буржуазия!.. Фофа пил больше нашего, а дела у него звоном звенели!

— Тебе и горшок звенит! Звенели, звенели!..

Сколько их проходило за сутки, таких говорунов-краснобаев!..

Третьего дня появилась барынька с двумя малыми детьми. Пробиралась она на Дон — там должен находиться ее муж, офицер. На худой шейке — личико с залитыми страхом глазами. Унтер пообещал доставить ее на санях в станицу Каменскую. Надежда видела, как барынька заботливо укутывала детей в предложенную унтером попону, а сама в легоньком для степной поездки пальтишке с дорогим мехом, пришитым к рукавам и воротнику для красоты. Надежда не верила, что унтер довезет ее до Каменки. Сказать боялась: черт-те что за человек, мало ли всякого сброда шатается по дорогам.

Ночью барынька вернулась пешим ходом с окоченевшими от холода детишками.

— Ограбил… — сказала она, прося Надежду пустить в дом.

— Скажи спасибо — живую отпустил.

— Муж мой офицер… полковник… Николай Александрович Раич. Если я умру, разыщите его и расскажите…

— Какие уж тут поиски!

Надежда растерла детишек скипидаром, а барыньке дала выпить самогонки. Барынька взбодрилась и заговорила по-иному:

— Я расскажу Николаю, он его разыщет, этого дурного человека, обязательно разыщет и накажет по всей строгости военного времени!