Тарас Рыбас - Красный снег

Почему-то — она сама не могла понять — Семен ей показался другим, не таким, как раньше. Она и в прежние времена при нем не особенно распускала язык, зная его урядниковскую службу. Обида Вишнякова на нее за то, что она помогла уйти уряднику из Казаринки, тоже не забывалась. Теперь ей и вовсе не хотелось откровенничать с Семеном.

— Чего ж кашу не ешь? — спросила она, равнодушно поглядывая на его тронутые сединой, слежавшиеся под шапкой волосы, на серое, осунувшееся лицо и большие руки с припухшими пальцами. — Торопишься все…

— Хлеба поем, и хватит.

Он сосредоточенно и жадно съел кусок хлеба, попросил напиться и поднялся.

— Может, Пашку разбудить? Он спит, — сказала Катерина, пожалев все же Семена и пытаясь его задержать, чтоб не выходил на улицу, не отдохнув и не отогревшись.

— Не надо, пускай спит, — отказался Семен и, молча поклонившись, вышел из дому.

Катерина кинулась было за ним, а потом остановилась возле двери, прислушиваясь к скрипу снега под его сапогами.

— Думаешь, за барахлом явился? — услышала она Пашкин голос.

— А то и зачем еще?

— Этот может пойти на службу к Черенкову. От него лазутчиком явился, — сказал Пашка, пытаясь подняться с постели.

— Чего тебе? — тревожно спросила Катерина, возвращаясь.

— Проследить за ним надо…

— Помолчи! — остановила она его. — Не может такого быть. Это ты за Марину на него злишься. Он скупой, может, и вправду явился оставленное барахлишко разыскивать. Детям теплое надо. Сама вывозила, знаю, что многого второпях не забрали.

Пашка опустился на подушку.

— Если что случится, люди не простят, Катя, — сказал он тихо.

— Помолчи! — прошипела на него Катерина и, почувствовав внезапную усталость, села у ног Пашки.

Она думала, что делать. Единственный человек, которому можно сказать о появлении урядника в Казаринке, был Архип. Она могла надеяться, что Архип поступит с ним по справедливости и, может, даже только арестует его и отправит на донскую сторону, откуда Семен явился. Архипа нет, мотается где-то по станциям в поисках вагонов под уголь. К Сутолову ходить нечего — станет орать: все вы, Павелки, одним миром мазаны!

— А чего, ты думаешь, нам не простят? — спросила она у Пашки.

— Вдруг он послан выследить подходы к Казаринке.

— Чего тут выслеживать? Все четыре стороны открыты.

— Война ведь, Катя…

— С кем война? Один перед другим дурью хвалится. Не верю я в эту войну!

— Оно никогда не верится, пока самого не тронет.

— Чего ж ты думаешь, Семен воевать с нами явился?

— Не знаю, Катя…

Пашка вздохнул: ему тяжело было говорить.

Катерина решительно поднялась:

— Пойду за ним. Лежи.

Надев старую мужнину шахтерку и накинув платок, Катерина торопливо вышла.

Услышав, как заскрипела и закрылась за ней дверь, Пашка заволновался. Поднялся с постели, побрел во двор. На дворе от свежего морозного воздуха закружилась голова. Он чуть было не упал, схватился за дверной косяк, постоял и вернулся в дом.

Катерина бежала неизвестно куда. На выходе из переулка она остановилась и прислушалась, — ни шагов, ни скрипа. Семен исчез. Вдали испуганно залаяла собака. Катерина не любила собачьего лая, он вызывал у нее чувство тяжелого одиночества. Туже затянув платок, чтобы не слышать лая, она решила пойти к штейгерскому дому, в Совет, — может, отыщется хоть одна душа. А там видно будет.

Снег шуршал под ногами. Не скрипел, как под сапогами Семена, а шуршал. И это ей показалось странным, она невольно стала прислушиваться к собственным шагам. Глаза сверлили морозную мглу и, кажется, видели светящиеся окна вдали и тени перебегающих людей. Катерина ускорила шаг. Внезапно остановилась: а вдруг это казаки Черенкова? Семен мог успеть провести их в поселок глухими улицами. Любой встречный — им враг. Если Семен ее не защитит, они ее порубят. Сгоряча кто на глупость не способен? В раздорах между казаками и шахтерами сколько угодно глупостей.

Она остановилась, опершись на выложенную из камня ограду, переводя дух и соображая, что делать дальше. Чудно, подумала она, зачем это Пашка напугал ее? Ну, явился урядник, привел казаков. А какое ей дело до их прихода? Пускай другие страшатся. Архипа нет, он в отъезде. А больше никого не жалко…

Оттолкнувшись от ограды, Катерина пошла обратно. С мыслью об Архипе все будто разрешилось в одну минуту — просто и ясно, как божий день. «А если Архип вернется и спросит о Семене?» — забеспокоилась она, но сразу же подумала: «Не спросит… Я, должно, и не нужна ему… и никому на свете не нужна… Кончилась жизнь. Пашка вон какой был — ничего его не трогало, — а тоже что-то кончилось. Есть для человека всего по жбану — и радости, и печали, и глупости, и счастья. Кончилось в жбане — и не ищи и не заглядывай к другим. Только как же может продолжать жить человек, если для него все кончилось?»

Катерина Огляделась вокруг. От печальных дум в глазах у нее потемнело. Она потерла лицо снегом. И вдруг сквозь пальцы увидела розовый свет. Отняв руки от лица, она еще раз огляделась — за спиной поднимался пожар. Языки кровавого пламени вязли в морозном тумане.

— Привел-таки Черенкова… — беззвучно прошептала Катерина и растерянно бросилась к дому.

Она слышала, как над Казаринкой зазвучал тревожный звон колокола, как где-то далеко кричали люди, но не могла понять, где и что горит. Только остановившись возле своего дома и взглянув в сторону зарева, поняла, что горят склады, где хранились зерно и продукты, завезенные на всю зиму Советом для шахтеров и военнопленных.

Катерина вбежала в дом, вывела Пашку на порог, показала на огонь и сказала сердито:

— Урядника дело!

— Думаешь, он поджег?

— А кто же?

Катерина знала: если Семен явился один, то после поджога он никуда из поселка не уйдет, а побежит глухими улицами прямо к ее дому и попросит, чтоб она его спрятала.

— Вернется к нам — как будем встречать? — спросила она у неотрывно глядящего па пожар Пашки.

— Решай сама, — ответил он дрожащим голосом.

…Склады были подожжены в нескольких местах. Огонь поднялся дружно. Не сразу заметили его живущие рядом военнопленные, хотя их бараки были расположены саженях в пятидесяти, на подветренной стороне.

В поселке вначале показалось, будто он хлещет из рассыпанных за складом домов, а начался от обстрела или, может, от факелов ворвавшихся в Казаринку казаков.

Первым бросился тушить огонь Кузьма Ребро. Он бежал по улице с криком:

— На пожар! Бери ведра, лопаты!.. Пожар!..

В бараке военнопленных услышали его. Ференц Кодаи испуганно заорал собирающимся па смену:

— Лелкешедеш!..

— Успон! — где-то повторилось венгерское слово «подъем» по-сербски.

Пленные высыпали из бараков.