Тарас Рыбас - Красный снег

Кузьма стоял в сенцах, под чердачным люком.

— Зови, — прошептал он.

Катерина молча придвинула лестницу к чердаку, поднялась на три перекладины и позвала:

— Семен, где ты там?.. Спускайся!

Семен не ответил.

— Перемерзнешь там, — продолжала Катерина, поднимаясь выше.

И вдруг наверху блеснуло и грохнуло. Катерина не поняла, что это, но соскочила с лестницы и прижалась к стенке. Кузьма приник с ней рядом. На миг стало тихо. Потом отчетливо послышался голос урядника:

— Меня не возьмешь! Налетай первый — любого уложу!..

Глухой, как барабанный удар, звук гремел раз за разом. Катерина не могла понять, откуда гремит.

— Не дури, Семен! — крикнула она, шагнув к лестнице.

Кузьма схватил ее за руку и резко дернул к себе. В тот же миг в люке опять сверкнуло и загремело. Теперь только Катерина поняла, что урядник стрелял в нее, а на барабанный звук были похожи приглушенные чердачной теснотой выстрелы.

Люди во дворе разбежались и, не сговариваясь, окружили дом со всех сторон на тот случай, если урядник попытается проломить крышу и выскочить наружу.

Катерина выскользнула из сенцев. Пренебрегая опасностью, она медленно шла по двору, не в силах избавиться от мысли, что, может быть, это в последний раз, что после расправы над родичем ей трудно будет сюда вернуться. Возникло и другое, что было сильнее страха смерти, — ненависть к уряднику. Стреляя, он угнал последние колебания, где ей быть, в один момент избавил от равнодушия, с которым она относилась к событиям на шахте. Если уж настало время стрелять в людей, то ей выбирать нечего — становиться с теми, с кем она была всегда. Урядниковы люди — темные и чужие. Она никогда не жила с ними в согласии. Бандиты и пьяницы. Видишь, склады сжег, а теперь палит без разбору…

В зимних сумерках возле ограды она заметила Пашку:

— Ты чего прячешься?

— А что делать?

— Ловить того гада — склады сжег!

— Его и без меня поймают.

Катерина смолчала, пораженная простотой Пашкиного ответа.

— Мне тоже не ходить?

— А зачем тебе? Привела — хватит…

— Эх, Паша! — тихо упрекнула Катерина и решительно пошла в дом.

Она словно играла своей жизнью, не жалея ее. Взяла спички и подожгла солому в сенцах.

— Ты что? — строго сказал Кузьма, гася огонь сапогом.

— Дым почует, скорее выскочит, — оттолкнула его Катерина.

Семен дважды выстрелил. Одна пуля обожгла Катерине плечо. Сверху она услышала:

— Бога побойся, Катерина! Я все равно живым не дамся!..

— А ты никому живым и не нужон! — вскричала она, бросив на слабый огонек в ворохе соломы старую тряпку, пропитанную керосином.

Семен почуял дым.

— Все равно не сдамся! — крикнул он сверху и выстрелил еще два раза вниз.

Тряпка вспыхнула дымным огнем. Пламя лизнуло сваленные в углу стружки для растопки. Дым заполнил сенцы. Катерина толкнула Кузьму.

— Сейчас спрыгнет, — сказала она спокойно.

— Дом ведь сгореть может!

— А чего ты жалеешь мой дом?

— Рехнулась ты, баба! — выругался Кузьма.

Катерина не слушала его. Задыхаясь, она осторожно продвинулась к двери.

— Сторожи, — сказала она, — урядник прыгать готовится. Гляди, промедлишь — он тебя шлепнет. Рука у него не дрогнет. Он не задумается, как ты…

Выйдя, она пощупала пальцами ожог на плече после выстрела. Пальцы почувствовали кровь.

— Пашка! — позвала Катерина.

Во дворе показался кто-то другой. С трудом Катерина узнала в нем сотника Коваленко.

— Не в тот час по гостям ходишь, — сказала она, ища глазами Пашку.

— Хата твоя горит! — вскричал сотник и побежал к двери.

— Куда? — попыталась остановить его Катерина.

Навстречу выбежал Кузьма, закрывая лицо руками.

Сотник, пропуская его, остановился. В этот миг из двери выскочил Семен Павелко, сбил сотника с ног и побежал наискось по двору. Кузьма выстрелил в бегущего не целясь. Урядник упал лицом в снег.

Из-за угла показались Лиликов, Пшеничный и Янош. Они недоверчиво приближались к распластавшемуся на снегу уряднику.

Катерина подошла смело. Заметив сведенные судорогой пальцы, отступила назад.

— Явился на свою погибель…

Янош сказал за ее спиной:

— Твой рокон… родст-ве-нник?

— Может, и так… — ответила она. И крикнула, поворачиваясь: — Гасите, не то сгорит!.. Пашка! Где ты там? Гаси, потом к тебе пойдем!..

Огонь в сенцах успел погасить сотник.

Пашка бесцельно ходил возле ворот, опасаясь смотреть на убитого Семена Павелко. Катерина подумала: теперь он станет ее упрекать, говорить о том, что смерть человеческая никогда не забывается и помнится вечно. Пашка стал слезлив и противен. Не глядя больше на дом и на стоящих во дворе людей, она взяла Пашку под руку и медленно повела прочь.

Вишняков возвращался в Казаринку перед утром. Высунувшись из окна паровоза, он напряженно вглядывался в степь, ожидая появления первых домов. Впереди промелькнули два огонька. Утренние сумерки были густы — огоньки сразу же исчезли. Виднелась колея, местами засыпанная снегом. Ветер легко сдувал с нее сыпучие сугробы. Они будто переливались через железнодорожную насыпь. А колея была чиста — паровоз шел хотя и медленно, но без остановок.

Подогнув коленки, Фатех сидел возле жаркого огня и дремал. Вишняков иногда поворачивался и изумленно смотрел на него: как остался жив этот заживо похороненный человек?

Промелькнул первый дом. За снегами и сумеречным туманом его не разглядишь. Должен быть дом Петровых. Надо бы им светить — Петрову на смену пора. Вишняков с возрастающим напряжением вглядывался в другие дома. Они тоже стояли без света. Сугробы под домами прилипали к окнам. А незасыпанные стекла отсвечивали темным свинцовым блеском.

— Дай гудок! — попросил Вишняков машиниста.

Басовитый гудок паровоза ворвался в шум стучащих колес. Вишнякову показалось, будто сразу же засветилось во всех окнах. Он закрыл глаза. Мнимые огни продолжали мельтешить.

Казаринка спала.

Свистя паром, паровоз подкатил к шахтному складу. Во дворе было сумеречно и пустынно. Никогда не закрывающиеся ворота на эстакаде зияли темным провалом, а черная тьма дремотно окутывала припорошенный снегом терриконик.

— Пора бы кому-то быть, — обиженно проворчал Вишняков, помогая Фатеху спуститься вниз. — Или смену отменили…

— Ночь… — сказал Фатех, поеживаясь и вздрагивая.

— Гудком побудку давали. Давно гудка не слышали, мертвые должны бы проснуться.

Вишняков пошел к нарядной, Фатех — за ним. Для Фатеха все еще тянулась ночь, бесконечная и жуткая. В голове шумело, во всем теле держалась боль, напоминающая о пережитом, когда он лежал под снегом, ничего не чувствуя.

Фатех едва поспевал за Вишняковым и удивлялся, почему тот так обеспокоен, — ведь наступит день, явятся люди.