Тарас Рыбас - Красный снег

— Они обращаются к народу, чтоб и его глас учесть, — наседал Фофа.

— Народ — темный. Я вот, скажем, хожу по путям, мне видно, где какой костыль вогнать в шпалу надо, где рельс трещину дал, тоже на замену просится. А дальше путей мне ничего не видать. Опять же — мне не видать, у кого карман потолще. Шарить у людей по карманам — бандиты умеют. А мне в это дело вмешиваться нечего. И другому, третьему, десятому тоже нечего.

— Почему же не вмешиваться? — спросил Косицкий.

— Не знаю. Вы — ученые, вы должны знать. Хлеба нет. Вот я, каждый раз в Ново-Петровку ходил за хлебом. А ноне мужики перестали торговать. Говорят, в городах все вздорожало, денег не напасешься, на нашего брата волком смотрят: ходите с сумками, пока с голоду не околеете. А мы, сыто-бедно, поживем, поглядим, чем оно все кончится. Некоторые буржуев ругают, а другие — большевиков и немцев. Собираются колья брать в руки и оборонять деревню от голодной шахтерни.

— Все напуганы, — поддержал его Фофа. — Мужик хлеб придержит, промышленник — деньги, и пропадай тогда советская власть!

— Просто у вас получается! — засмеялся Косицкий. — Голодом и нищетой веру не убьешь. Иов выдержал все страдания, придуманные дьяволом, но от веры не отступил.

— Вера в бога и вера в мнимое счастье земное — разные понятия, — возразил Фофа. — Человек много обманывал человека, чтобы верить его обещаниям.

— На войне мы кричим: «С нами бог!», а немцы: «Гот мит унс!» — то же самое, — сказал после паузы Раич. — Людям порядочно надоело, что бог пребывает и с твоим врагом и с твоим другом. Победит сильнейший.

— Кто же, по-вашему, сильнейший? — настороженно спросил Фофа.

— К сожалению, мне сейчас трудно ответить на этот вопрос. Я хорошо знаю людей, собирающихся к Каледину. И совершенно не знаю, какими силами располагают большевики.

— Имеет значение не только военная сила, — заметил Косицкий.

— Понимаю вас. Вероятно, победит тот, кто даст пароду мир и землю. А штык — дурак: он пробивает грудь, на не убивает душу.

— Вот так, Трофим! — сказал Фофа, насмешливо хлопая его по плечу. — Штыком тебя ахнут, а душа твоя останется.

— Ваше дело, господа, — забормотал Трофим. — Вам оно виднее, как пойдет-получится… Мне путя надо глядеть, чтоб и те и другие в поездах по ним катались…

Покряхтев и повздыхав для видимости, Трофим встал из-за стола. Стеша затихла, прислушиваясь, собирается ли он сразу уходить, или еще задержится. Разговорчивость его для нее была удивительной. Может, еще задержится? Кажется, скрипнула дверь. Стеша выглянула из кухни. Табачный дым плоскими сизыми полосами навис над взлохмаченными головами.

— Скоро вам ехать? — спросила Стеша, закрываясь косынкой от дыма. — Нам не по железной дороге, не по тем путям, кои и «для тех и для других», — громко, с задором, сказал Косицкий, вставая. — Нам старым, испытанным санным путем!

— А нам — сидеть до срока, — грустно улыбнулся Фофа.

— Кто вам срок устанавливает? — спросил Косицкий, как будто заинтересовавшись сообщением Фофы.

— Ах, это только для красного словца! — поспешно отговорился Фофа. — Слабость пока не дает уйти.

— Понятно, отдохнуть надо, — согласился Косицкий.

Стеша заметила недоверие, скрывавшееся в опущенных глазах Андрея.

— Я выведу коня, — предложила она, надеясь высмотреть, далеко ли ушел отец.

— Давай, дивчина моя гарна! — вскинув голову, задорно сказал Косицкий.

Раич проводил его в сени.

— Это правда, что в Казаринке председателем Совета Вишняков? — тихо спросил он.

— Да, есть такой. А что?

— В моем полку служил большевик под такой фамилией.

— Очень может быть, что это именно он. Если не секрет, какие ваши планы? — тихо спросил Косицкий. — Здесь скоро начнется драка, и никому не удастся остаться в стороне.

— Я еще задержусь. Не могу ответить точно, на какое время.

— Понимаю. — Косицкий пожал руку Раичу, — Вы можете полагаться на мою помощь.

— Спасибо.

— Для этого я, собственно, и приезжал.

— А вам известно, что я монархист?

— Да. Мне известно и другое — что у нас сейчас делят людей, как по старой табели о рангах, — большевик, монархист, контрреволюционер, националист. А под каждым мундиром бьется сердце, у каждого есть ожидающая возвращения семья…

— В своей табели о рангах вы упустили пацифиста.

— Вы думаете, я пацифист? Ошибаетесь! Меня потряс этот путеобходчик, который «глядит путя и для тех и для других». В сущности, ему глубоко безразлично, кто в какой табели пребывает. Возможно, это и есть народ?

— Вы очень молоды. У вас еще будет время узнать народ и не в роли путеобходчика.

Косицкий задумчиво открыл наружную дверь.

Раич задержал его:

— Помогите этой девушке уехать. Тяжело ей здесь… Это — тоже народ! — сказал он, улыбаясь.

Косицкий согласно кивнул: ему самому хотелось вырваться… Если бы знать куда…

Выехав со двора вместе со Стешей, он долго молчал, задумавшись о Раиче и Фофе. Шахтный управляющий для него был ясен. Косицкий мог без труда предсказать его будущее — эмиграция или полное падение. Раич — сложнее. Он или погибнет, или уйдет к низам, к народу, и постарается забыть, что был когда-то полковником царской армии, монархистом и служил у Дитриха. Этот полковник не похож на того полковника, которого пышно хоронили в Киеве. Родине — не служат, родину носят в своем сердце.

— Ой, скорей бы! — воскликнула Стеша, падая на бок и закрываясь платком.

Косицкий оглянулся — на железнодорожной насыпи показался быстро шагающий к дому Трофим. Косицкий дернул вожжи и подстегнул коня: «Увожу народ от народа. Дочь от отца. А потом один „народ“ выпорет другой, и все останется по-прежнему, как было всегда…» Впервые за все дни пребывания в Донбассе ему вдруг стало обидно за себя. Захотелось насолить бородатому Трофиму, презирающему всех, кто ездит по железной дороге, и, должно быть, тайно мечтающему о богатстве. Появилось желание отделить себя от всего, что окружало его в последнее время, резко изменить свою жизнь, убежать в неизвестность. Это желание теплилось давно. Сейчас почувствовалось особенно остро. Испуганно притихшая девушка напоминала ему о существовании опасных дорог, по которым надо проехать, чтобы оказаться подалее от здешних загадочных и темных людей. Варта вместе с ее мужиковатым, прижимистым сотником надоела. Он, видимо, поступил неосмотрительно, приехав в Донецкий бассейн. Теперь надо уезжать, расстаться со многими прежними своими взглядами, Необходима была смелость, как у этой девушки, а смелости — не хватало.

Екая селезенкой, конь шел крупной рысью. Сани ровно скользнули по неезженой дороге. Молочная пелена тумана скрыла железнодорожную насыпь и торопящегося к дому Трофима. Впереди была тихая степь, покрытая свежими снегами. Белые ее просторы напоминали о седой древности этого края, о чумацких шляхах, об удалых казацких походах и песнях «переможцев». Старина давно уже отошла в сторону в раздумьях Андрея Косицкого. Из головы не выходили грустные стихи Миколы Чернявского: