Грегор Самаров - На пороге трона

— Говорите! — воскликнул граф, сделав движение, как будто хотел поднести к губам руку шевалье. — Вы победили меня, и к вашим услугам всё, что находится в моей власти!

— Я хочу просить немногого, — серьёзно произнёс шевалье, — в то же время многого, а именно: замолвить словечко у императрицы, чтобы она оказала мне милость, о которой я прошу.

— Разве для этого необходимы слова другого? — спросила Елизавета Петровна, нежно пожимая руку шевалье.

Тот вопросительно посмотрел на неё и сказал:

— После заключения договора, делающего Россию союзницей Франции, с новой силой возгорится война, от исхода которой будут зависеть наши честь и слава; я — французский дворянин и не могу помириться с мыслью оставить во время войны мою шпагу в ножнах; войска России и Франции идут в поход, а я, готовый отдать жизнь за родину и императрицу Елизавету, должен бездействовать в этом чуждом моему полу платье, которое должно оказаться недостойным меня, как только будет достигнута цель этого переодевания; но этого не может желать моя государыня; её доверие я могу оправдать лишь на поле битвы, и поэтому я должен просить её, — продолжал он, между тем как Елизавета Петровна смотрела на него в ужасе, всё крепче сжимая его руку, — чтобы она отпустила меня туда, куда зовёт меня голос чести и долга; и граф Шувалов даст мне первое доказательство своей дружбы, если поддержит пред вами, ваше величество, мою просьбу.

На лице графа Шувалова сверкнул луч радости, но затем, казалось, в нём снова усилились подозрения; он нерешительно смотрел на женственное лицо, просительно глядевшее на него.

— Вы хотите покинуть меня? — мрачно произнесла императрица тоном упрёка.

— Покинуть? — повторил шевалье, прижимая к губам руку императрицы. — Разве идти сражаться за вас — значит покинуть вас? Неужели великая Елизавета могла бы сохранить свою милость, свою дружбу ко мне, если бы я околачивался при её дворе в женском одеянии, в то время как знамёна России и Франции развеваются в походе!

В его глазах сверкало гордое, вызывающее мужество, его вытянутая рука, казалось, искала меча, а полуоткрытые губы готовы были произнести боевой клич. Глаза императрицы тоже засветились при виде этой фигуры, напоминавшей Жанну д'Арк в то время как та вела войска Франции против победоносных полков Тальбота; но вот она сжалась и боязливо произнесла:

— А если неприятельский выстрел сразит это благородное сердце?..

— Ваше величество, — воскликнул шевалье, — будете лучше проливать слёзы по убитом, чем презирать живого.

Елизавета Петровна потупила взор, и её грудь вздымалась в томительной борьбе.

— О, помогите мне, граф! — воскликнул шевалье, обращаясь к Шувалову. — Помогите мне умолить императрицу, чтобы она отпустила меня ехать туда, где только я и могу доказать ей мою преданность и оказаться достойным её милостей. Я — офицер французской армии, я ношу шпагу, принадлежащую моему королю; если я не буду находиться на своём посту, вечный позор будет моим уделом.

— Шевалье прав, — сказал граф Шувалов, почти нежно пожимая руку молодого человека, — и я должен был бы просить ваше величество исполнить его просьбу, если бы не боялся быть заподозренным в желании удалить того, которого я ещё так недавно обвинял.

— Я оставлю здесь моего нового друга, — воскликнул шевалье, — который позаботится о том, чтобы вы, ваше величество, не забыли обо мне и милостиво приняли меня вновь, когда я вернусь, чтобы первым положить к вашим ногам лавровый венок победы.

— Да будет так! — со вздохом произнесла Елизавета Петровна. — Но, — продолжала она с внезапным беспокойством, — а эликсир? Как же с эликсиром?

— Мой друг Дуглас останется здесь, ваше величество, — ответил шевалье, — я оставлю в его руках всё, что имею относящееся к этому драгоценному средству; и обещаю также вашему величеству прислать сюда графа Сен-Жермена, как только приеду в Париж; я уверен, что он будет счастлив представиться возможно скорее вашему величеству; а мне, ваше величество, мне вы разрешите уехать вместе с генералом Апраксиным; я волью в него весь мой пыл к бою и всю уверенность в победе.

— Идите же, граф, — произнесла императрица, — надо тотчас же позвать фельдмаршала; я отдам ему лично мои последние приказания, и горе ему, если он не оправдает моих ожиданий.

— До свиданья, граф Шувалов! — сердечно воскликнул шевалье. — Обнимите вашего друга, воспоминание о котором вы будете поддерживать в памяти государыни.

Он открыл объятия, и граф Иван Иванович с нежностью прижал к груди хрупкую, гибкую фигуру шевалье.

— И вы в самом деле — мужчина? — тихо прошептал он.

— Если бы я не был им, — возразил шевалье так же тихо, — я остался бы здесь, чтобы любить графа Шувалова; но теперь я еду, так как не осмеливаюсь оставаться с ним.

Он освободился из объятий графа, который держал его так крепко, как будто не мог расстаться с ним, и вернулся к креслу императрицы.

Граф Шувалов вышел исполнить приказание императрицы, а она продолжала задушевную беседу с прекрасной «мадемуазель» де Бомон.

Во дворце фельдмаршала Апраксина с самого утра уже царила лихорадочная деятельность; фельдмаршал после своего возвращения из Петергофа, против обыкновения, отдыхал очень недолго и затем сейчас же принялся за приготовления к отъезду, к великому удивлению своего камердинера, которому он коротко приказал подать ему вместо шёлкового халата мундир, и к не меньшему удивлению своих адъютантов и ординарцев, которых он велел разбудить и потребовал к себе в такой час, когда ещё весь знатный Петербург покоился глубоким сном. Пока графа причёсывали по-военному, с прямою косою и локонами, камердинер принёс ему парадный мундир, шёлковые чулки и башмаки с пряжками, предполагая, что фельдмаршал собирается на какое-нибудь чрезвычайное придворное празднество; однако Степан Фёдорович с сердцем отбросил всё в сторону и приказал подать походный мундир и высокие кожаные сапоги. Но так как с последнего смотра, на котором присутствовала императрица, прошло уже порядочно времени, то исполнение этого приказания представляло немалые трудности: сапоги сделались жёсткими и немилосердно жали отвыкшие от них ноги фельдмаршала; ещё хуже обстояло дело с найденным наконец мундиром, еле отчищенным от пыли: фельдмаршал сильно пополнел с тех пор, как надевал его в последний раз, и попытка застегнуть пуговицы оказалась неудачной.

— Сейчас же отнести этот проклятый мундир портному, — закричал он, весь красный от гнева, нетерпеливо шагая взад и вперёд и стараясь размять сапоги, — пусть он в один час переделает мне его и одновременно же примется шить ещё шесть штук сразу, с самым только необходимым шитьём; сапожник пусть засадит за работу всех своих мастеров и сошьёт мне сапоги, которые не жали бы мне ног, и пусть берегутся, если работа их никуда не будет годиться или продолжится слишком долго. Заставлю я их спины тогда отведать кнута! Куда, к чёрту, мне эту дурацкую иглу? — закричал он ещё более сердито, кидая под ноги оробевшему камердинеру изящную шпагу, которая ещё только накануне была надета на нём. — Принеси мне настоящий, какой следует, палаш! Убирайся и позови сюда конюшего!