Алексей Першин - Смерч

— Ох, черт! Красиво как!

— Вот она. Волга-матушка река!

И как раз в этот момент силы покидают Леньку, бегущего впереди Дениса. Он заваливается на бок, но Денис успевает подхватить его под руку, Вадим — под другую.

— Самон! Принимай мешок! — говорит Денис.

Анатолий ворчит, но хватается за одну лямку, за вторую берется Кокарев, и бег продолжается.

— Глубже дыши, Капитоша, глубже! — свирепым свистящим шепотом наставляет Вадим.

— Не сдавайся, Капитоша! — подбадривает Денис.

— Один километр остался! — звонко восклицает Козлов, не выпуская из поля зрения Леньку, который уже старается освободиться от опеки друзей.

— Ладно… Прицепились как репьи… Я сам…

— Смотрите, какой… гордый Атос, — не упускает случая поддеть приятеля Денис.

А вот и деревня — конечный пункт марш-броска. Здесь курсантов встречали комбат капитан Коробов и командир роты старший лейтенант Замойляк. Они были полной противоположностью друг другу. Комбата курсанты называли уважительно — Батя. Бородатый, с внимательными и добрыми глазами, он, казалось, помнил каждого курсанта батальона в лицо и пользовался ответной, неподдельной любовью своих питомцев. Говорили, что он не так давно получил партийное взыскание за настойчивые рапорты и просьбы отправить его на фронт. Между тем именно здесь, в училище, Коробов был особенно необходим и даже незаменим. Жизнь будто специально готовила из него незаурядного военного педагога, глубоко разбирающегося в военном искусстве и человеческой психологии.

Замойляк же из-за своей сухости, равнодушия к подчиненным не пользовался их симпатией. Отчитывая провинившихся, он обыкновенно угрожал им отправкой на фронт. Поэтому всем было ясно, что больше всего боялся фронта он сам.

Сперва курсанты узнали командира роты — он был выше комбата и шире в плечах. Почти заслоняя собой капитана, старший лейтенант стоял лицом к приближавшейся роте, заложив руки за спину и широко расставив ноги.

По колонне будто судорога прошла. Не любили курсанты Замойляка и все-таки не могли не считаться с тем, что он их ротный командир. Шаг стал увереннее, шеренги начали выравниваться. Курсанты забеспокоились: кто поправлял на плече винтовку, кто спешил сдвинуть на бок сползающий к животу ненавистный противогаз, кто, выдернув из-за пояса пилотку, водворял ее обратно на голову.

Но вот командир батальона сделал шаг вперед, и его увидели все. Колонна оживилась.

— Батя! Батя встречает!

— Смотри, улыбается!

Первые шеренги пошли в ногу, подтянулись задние.

Изменившееся настроение роты тотчас уловил командир первого взвода Козлов.

Повернувшись лицом к колонне, звонким голосом подал команду:

— Подтяни-ись! Раз-два-три! Раз-два-три! Левой! Левой!

В его словах звучала радость, близкая к ликованию. Младший лейтенант был очень доволен, что во взводе не оказалось ни одного отставшего, что питомцы его выдюжили, не подкачали.

По всему было видно, что двадцатилетний командир гордился своим взводом и преданно его любил. Об этой привязанности Козлова знал командир батальона и одобрял ее.

Но Замойляк рассуждал иначе.

— Взвод — не девица, — как-то бросил он резко Козлову. — Не ласкать надо, а требовать! Требовать и требовать!

Между Козловым и Замойляком не раз возникали конфликты.

Когда рота поравнялась с ожидавшими ее Коробовым и Замойляком, старший лейтенант, сказав что-то капитану и козырнув ему, вдруг вскинул правую руку с зажатой в ней перчаткой и зычно скомандовал:

— Р-р-рота! Бегоо-о-ом ар-рш!

Едва не споткнулся от этого приказа Козлов.

Но неистощим юмор солдатский.

— Наконец-то отдохнем! А то устали шагом пиликать, — раздался в колонне чей-то хриплый голос.

Приказание старшего лейтенанта казалось невыполнимым. И все-таки повторять команду ротному не пришлось. Мелкой измочаленной трусцой побежали первые шеренги, потом, гремя котелками, заколыхалась середина и, наконец, вразнобой затопали замыкающие.

Чулков был уверен, что и ста метров пробежать не сможет. Просто он умрет. Умрет от разрыва сердца. Умрет вместе со всеми.

Плыли круги перед глазами. От слез или пота расплывались неясными силуэтами бегущие впереди. Несколько раз бросало куда-то в сторону. Но, натолкнувшись на соседа, он занимал свое прежнее место в шеренге и бежал, бежал…

А вслед будто стреляли в затылок жесткими командами:

— Шире шаг! Шире шаг!

Кто-то вывалился из строя. Упал еще один в середине колонны, и его двумя ручейками стали обтекать бегущие.

— Быстрее! Быстрее! — подхлестывали командиры.

За деревней старший лейтенант Замойляк наконец остановил бег роты спасительной командой:

— Шаго-о-ом!

И тут же, не дав курсантам отдышаться, приказал:

— Запевай!

Рота молчала.

— Запевай!

Рота отвечала четкой твердостью шага: р-рах! р-рах! р-рах!

— Бего-ом эр-рш!

Замойляк едва не сорвал голос.

Бежали метров пятьдесят. И снова приказ:

— Запевай!

И вот над строем взвился молодой чистый голос, поначалу неуверенный, обессиленный.

От первых же слов этой знакомой всем песни разрядилась атмосфера напряженности. Лица курсантов просветлели. Песня превращала роту в единый слаженный механизм. Каждый шагавший в строю уже не ощущал себя отдельным человеком, существующим независимо от роты. Каждый был неотделимой ее частицей.

От недавней злости на казавшееся «бездушие» и «жестокость» командира роты не осталось и следа.

В ворота училища курсанты вошли стройной колонной. Резвый весенний ветер приятно холодил усталые лица, по которым, оставляя темные полосы, струями стекал пот.

В ночь со вторника на среду училище подняли по тревоге.

Одевались быстро, ни на секунду не задумываясь над тем, что и как делали руки. Шуршала, скрипела кроватями, грохотала казарма. Курсанты сдержанно переговаривались:

— Уж не на фронт ли нас двинут?

— А что! Все может быть! Вон как к Днепру наши катят после Курска и Орла.

— Тогда и офицерские звания должны бы присвоить.

Это сказал Самонов. Он шумно вздохнул и упрямо повторил:

— Не может быть, чтобы не присвоили офицерских званий!

Вопрос о званиях волновал, конечно, всех курсантов. Но особенно он мучил Самонова. Слух о том, что из соседнего — артиллерийского училища отправили на фронт рядовыми целое подразделение курсантов, напугал Анатолия: больше всего он боялся, что и его постигнет такая же участь. С офицерской карьерой Самонов связывал все свои надежды и расчеты.

— Звание-то, оно всегда ночью присваивается, — поддел Самонова Ленька.

Вступать с ним в пререкания Самонов не решился. Во-первых, опасался его острого языка, во-вторых, Ленька теперь был не рядовым, а сержантом, командиром отделения минометного взвода. Звание это ему присвоили месяца два назад, после крупных учений, во время которых меткая его стрельба из миномета обратила на себя внимание инспектирующего.