Мартин Эмис - Зона интересов

Борис сказал:

– Только что понял. Она пародировала рабов. И охранников.

– Ты думаешь?

– То еле ходит, то марширует, еле ходит и опять марширует… А под конец, когда начался настоящий танец. Какое она бросила обвинение? Что выражала?

Я ответил не сразу:

– Свое право на свободу.

– Мм, и даже больше того. Свое право на жизнь. На любовь и на жизнь.

Едва мы вылезли из машины, Борис сказал:

– Голо, если дядя Мартин задержит тебя какой-нибудь херней, к твоему возвращению я уже отправлюсь на восток. Но я буду сражаться за двоих, брат. Придется.

– Это почему?

– Потому что, если мы потерпим поражение, – ответил он, – никто больше не будет считать тебя красавцем.

Я положил ладонь на затылок Бориса и притянул его к себе.

На состоявшемся после концерта приеме мы с Ханной, стоя в компании Мебиуса, Зюльца, Эйкелей, Улей и кое-кого еще, смогли обменяться двумя фразами.

Я сказал ей: «Мне придется съездить в Мюнхен, покопаться в архивах Коричневого дома» [65] Штаб-квартира НСДАП в Баварии. .

Она же сказала мне, поведя подбородком в сторону Пауля Долля (заметно окосевшего): «Er ist jetzt vollig verruckt» .

Борис, который выглядел совершенно разбитым, сидел за столиком с графинчиком джина; рядом сидела Ильза, гладившая его по руке и улыбавшаяся ему. Стоявший на другом конце комнаты Долль вдруг развернулся на каблуках и направился к нам.

«Он уже полностью обезумел».

В город я попал к полуночи и, выйдя из Остбанхоф [66] Восточный вокзал в Берлине. , почти ощупью направился по замерзшим, темным улицам (от людей остались лишь тени и звуки шагов) на Будапештштрассе, к отелю «Эдем».

Я понял!

…Решил задачку, догадался, постиг, распутал. Понял!

О, эта головоломка стоила мне многих, многих ночей скоординированных и хитроумных размышлений (я даже слышал, как покряхтываю от коварства) в моем «логове» – где, подкрепившись отборнейшим горючим, ваш покорный слуга, упертый штурмбаннфюрер, бросал вызов и колдовскому часу, и тем, что следовали за ним! Но вот, всего минуту назад, ко мне пришло озарение, и с первыми сияющими лучами утра меня словно окатила теплая волна.

Дитер Крюгер жив. И я этим доволен. Дитер Крюгер жив. Ханна снова у меня в руках. Дитер Крюгер жив.

Сегодня я позвоню и попрошу об услуге, об официальном подтверждении – человека, который, как говорят, является 3-м в Рейхе по объему власти. Чистая формальность, разумеется. Я знаю мою Ханну, знаю ее чувственность. Когда она читала в запертой ванной комнате то письмо, в груди у нее щемило вовсе не от мысли о Томсене. Нет, ей нравятся настоящие мужчины, потные, со щетиной на щеках, мужчины, которые и пукнуть могут, и подмышки моют не всякий день. Вроде Крюгера – и вроде меня. А не Томсена.

Все дело было в Крюгере. Я понял. Крюгер жив. И теперь я смогу вернуться к моему прежнему приемчику: к угрозе разделаться с ним.

«И когда рассеялся наконец едкий запах кордита, – записал я в моем блокноте, – четырнадцать мужчин, четырнадцать наших братьев, четырнадцать воинов-поэтов лежали распростертые в…»

– Ну что тебе нужно , Полетт? – спросил я. – Я сочиняю чрезвычайно важную речь. И кстати, для этого халатика ты слишком коротка и толста.

– Дело в Майнраде, папочка. Мама говорит, ты должен пойти и взглянуть на него. У бедненького какие-то сопли из носа текут.

– Ах. Майнрад.

Майнрад – пони гораздый на выдумки, можете мне поверить. Сначала чесотка, потом отравление шпанскими мушками. И каков же последний его кунштюк? Сап.

С другой стороны, не с худшей, это означает, что воскресные визиты Алисы Зайссер – питательные завтраки, неторопливые «окунания» – становятся семейной традицией!

Мало того, что человека постоянно изводят и провоцируют в его собственном доме. Нашлись персоны, которые сочли возможным, если вы, на хрен, не возражаете , усомниться в моей профессиональной пригодности и добросовестности…

Я принимал у себя в кабинете, в ГАЗе, делегацию медиков, состоявшую из профессора Зюльца, разумеется, а также профессора Энтресса и докторов Рауке и Бодмана. Суть вопроса? По их мнению, я стал «хуже» принимать транспорты.

– Что значит хуже ?

– Вам больше не удается обманывать их, – сказал Зюльц. – Ну не удается же, верно, Пауль? И почти каждый раз приключаются весьма неприятные сцены.

– И виноват в этом только я, так?

– Не выходите из себя, Комендант. По крайней мере, выслушайте нас… Пауль. Пожалуйста.

Я сидел перед ними, весь клокоча от гнева.

– Очень хорошо. Что, на ваш взгляд, я делаю неправильно?

– Ваша приветственная речь. Пауль, друг мой, она… Слишком упрощена. И говорите вы так неискренне. Как будто и сами ей не верите.

– Конечно, я ей не верю, – самым обыденным тоном признал я. – А как бы я мог ей верить? Я что, по-вашему, рехнулся?

– Вы знаете, о чем я говорю.

– И ваша затея с бочкой, мой Комендант, – заметил профессор Энтресс. – Не могли бы мы как-то обойтись без нее?

– А затея с бочкой чем нехороша?

Бочка. До этого фокуса я додумался в октябре. Завершая мою приветственную речь, я говорил: «Имеющиеся у вас ценности оставите рядом с одеждой и заберете после душа. Но если у вас есть что-то особенно вам дорогое, то, без чего вы не можете обойтись, суньте это в бочку, которая стоит в конце перрона».

– Бочка-то чем нехороша? – спросил я.

– Она пробуждает тревогу, – сказал Энтресс, – а не грозит ли что-нибудь ценностям, которые мы оставим рядом с одеждой?

– На бочку ловятся только дети и дряхлые старики, Комендант, – сказал Зюльц. – Ничего, кроме пузырьков с антикоагулянтом и плюшевых медведей, мы в ней до сих пор не обнаружили.

– Со всем уважением, штурмбаннфюрер, отдайте рупор 1 из нас, – попросил доктор Бодман. – В конце концов, мы обучены успокаивать людей.

– Умение подойти к больному, штурмбаннфюрер, – сказал доктор Рауке.

Рауке, Бодман и Энтресс откланялись. Зюльц задержался – что было дурным знаком.

– Мой дорогой старый друг, – сказал он. – Вам следует отдохнуть от перрона. О, я знаю, как преданы вы вашему делу. Но дайте себе передышку, Пауль. Я говорю это как врач. И как целитель.

Целитель? Ага, води-ка за нос кого другого. Но почему, когда он произнес «мой дорогой старый друг», у меня перехватило горло и защипало в носу?

Ладно, хватит о мелочах. Если говорить о картине в целом, чрезвычайно рад сообщить, что она ослепительно ярка!

Это хорошее время – осень переходит в зиму, а поскольку близится 1943-й, нам надлежит «подвести итоги», чуток отдышаться и оглянуться на прошлое. Все мы не сверхчеловеки, никоим образом, и когда Рейх прилагал великие усилия (например, при ужасном отступлении от Москвы), случались мгновения, в которые я испытывал – от слабости и сомнений – почти фантастическое головокружение. Теперь нет. Ах, как оно сладко – возвращение веры. Wir haben also doch recht! [67] Все-таки мы правы! ( нем .)