Джим Кокорис - Богатая жизнь

— Может быть, мы переедем в будущем году.

— Куда?

— Мы собираемся купить ранчо в Монтане и разводить лошадей.

— Лошадей?

Я кивнул головой, потом, как ковбой, засунул руки в карманы.

— Лошадей, — подтвердил я.

— Ты когда-нибудь ездил верхом? — спросил Бенджамин.

Я пожал плечами. Однажды я катался на слепом пони на Уилтонском карнавале, но подозревал, что Бенджамина этим не убедишь.

— На ковбоя ты не очень похож, — сказал он.

Обедали мы в столовой, окруженные цветами и зажженными свечами. Стол был похож на картинку из старого маминого журнала, посвященного красивым домам и диетам. В блестящих тарелках отражались блики от хрустального канделябра, а тонкостенные высокие бокалы ничего не весили и казались очень хрупкими. Серебряные вилки и ножи были гораздо массивнее наших, а салфетки были толстыми и украшены вышивкой. Когда я положил свою на колени, то почувствовал, что ни под каким видом не должен ронять на нее еду.

Пока мы ели, я изо всех сил пытался не смотреть на груди миссис Уилкотт, но они обладали высокой гравитационной мощью, каждые несколько секунд притягивая к себе мои глаза. Их величина не давала мне покоя. Их безжалостно загнали в клетку-платье, и я боялся, что в любую секунду они могут разорвать его и вырваться наружу. Сначала папа тоже, казалось, боялся их. В самом начале обеда он не отрывал глаз от своей тарелки, а передавая блюда, не поворачивал голову более чем на дюйм в каждую сторону. Однако, в течение обеда, после того, как он выпил несколько бокалов вина, груди миссис Уилкотт уже не так пугали его, он стал разговорчивее, и даже иногда бросал на них взгляды. Где-то в середине обеда стало ясно, что он полностью преодолел свой страх перед ее грудями, и стал говорить, обращаясь непосредственно и исключительно к ним, как будто они были его старыми друзьями.

— Превосходно, Глория, — говорил он, — какой изысканный вкус!

Я взглянул на левую грудь миссис Уилкотт, которой папа адресовал этот комплимент, и ждал, что она ответит. Но ответил рот миссис Уилкотт:

— Спасибо, Тео, ешьте на здоровье.

Пока мы ели довольно странную еду, приготовленную миссис Уилкотт, курицу с персиками и грецкими орехами, она упомянула о том, что наш сосед, мистер Татхил, продает дом.

— Красивый дом, — сказала она. — Его фотография была в журнале «Чикаго».

— Да? — сказал папа. Похоже, вино вызвало у его волос сильный эмоциональный подъем, и теперь они белыми крылышками топорщились по бокам головы.

— В нем пять спален и кабинет с камином.

— С камином? — повторил папа.

— Вам нравятся камины, Тео?

— Да, — ответил папа, проглатывая кусок. — С ними хорошо, тепло.

— Мне так нравится огонь, горящий зимним вечером, — заметила миссис Уилкотт.

— Да, — согласился папа. — Зима самое подходящее время для камина. Зимой, хм, холодно.

— Мы часто топили камин. Но теперь здесь только я и Бенджамин, и у нас не так много случаев затопить его. И все же иногда мы это делаем, — тут миссис Уилкотт остановилась и сделала маленький глоток вина, затем, сжав губы, промокнула их. — А у вас, Тео, камин в рабочем состоянии?

Этот вопрос смутил папу.

— В рабочем состоянии? — повторил он. — Да, наверное. Хотя не помню, чтобы мы его зажигали.

— Один раз зажигали, — вставил я.

Папа удивленно посмотрел на меня.

— Мама зажигала, — тихо сказал я. — Чтобы выкурить енота. Того, что устроил себе гнездо наверху.

— Ах да, — вспомнил папа. Он опустил головы к тарелке и отрезал кусок персика. — Это было… целое событие.

Во время десерта, когда мы ели клюквенный пирог, от которого у меня стянуло губы и свело скулы, миссис Уилкотт стала задавать папе вопросы о Гражданской войне, на которые он отвечал довольно пространно. Когда же наконец замолчал, она наклонилась над столом, положила подбородок на ладони и сказала: «Просто потрясающе! И трагично». Потом неожиданно встала и пошла, покачивая бердами, на кухню. Через несколько секунд она вернулась с папиной книжкой «Справочник по Гражданской войне».

— Не будете ли так любезны надписать его мне? — спросила она и протянула ему книгу и ручку. — Я только что купила ее.

Беря у нее книгу и ручку, папа с неожиданной для меня благожелательностью склонил голову, и в поисках вдохновения вперил взор ей в груди.

— Подпишите ее Бенджамину, — попросила она. — Он интересуется историей. Правда, Бенджи?

Бенджамин издал неопределенный звук, то ли отрыгнул, то ли кашлянул, и отпил молока.

Упоминание имени Бенджамина пробудило папу от грудесозерцательного транса, и он принялся что-то строчить в книжке, аккуратно двигая ручкой по странице и сдвинув брови. Я представил себе, что так, наверное, выглядел Авраам Линкольн, подписывая Манифест об отмене рабства.

— Ну вот, — сказал он, отдавая книгу миссис Уилкотт, ставшей читать надпись. Пока она читала, папа следил за ее лицом.

Она улыбнулась.

— Вы знаете, Тео, по этой книге можно сделать отличный фильм. Это необыкновенно интересная тема, об этом все должны узнать как можно больше. Сейчас почти нет информации по этому вопросу, которая была бы доступна всем.

На это мой папа, не раз говоривший мне, что о Гражданской войне написаны десятки тысяч книг, просто сказал «да».

— Тео, расскажите нам о конференции в Атланте. О чем ваш доклад?

Папа проглотил кусок пирога.

— Об обуви. О солдатской обуви.

Миссис Уилкотт опять положила подбородок на ладони и сказала:

— Как интересно! — И добавила: — Вы имеете в виду то, что они носили на ногах?

Папа с энтузиазмом кивнул; видимо, его впечатлило то, как быстро она схватила самую суть.

— Да. То, что у них было на ногах.

Миссис Уилкотт с минуту помедлила, тщательно обдумывая папино замечание, потом решилась произнести:

— Как же это интересно! По-моему, замечательно, что вы так увлечены своей работой. В свое время я так же увлекалась музыкой.

Она подождала, видимо, ожидая, что папа что-то скажет, но он хранил полное молчание, сидя с отсутствующей улыбкой, которая начинала меня беспокоить.

— Я же пела, — продолжала она. — И даже думала серьезно этим заняться, — она остановилась и снова улыбнулась. — Но потом выбрала себе другую карьеру.

— Вот как, — наконец вымолвил папа, — какую же?

— О, — улыбнулась миссис Уилкотт. — Карьеру жены и матери. — Она принялась вертеть в пальцах небольшое золотое ожерелье, изящным овалом свисавшее с шеи.

— Ах да, конечно. — Папа быстро схватил свой бокал и глотнул вина.

Я уже думал, сколько же нам еще придется сидеть здесь, но тут миссис Уилкотт спросила, не желаем ли мы послушать ее пение.

Папа не ожидал такого вопроса и, сидя на своем стуле, даже нагнулся вперед. Он, казалось, серьезно обдумывал ответ, как будто она задала ему сложный трехчастный вопрос о Гражданской войне или спросила о чем-то из области физики. Он приложил руку ко рту и нахмурил лоб.