Наталия Терентьева - Ласточка

Ника нажала отбой. Не надо с ней так разговаривать. Она вообще ни в чем не виновата. Если отец этого не понимает, она не собирается ему объяснять. Есть презумпция невиновности? Есть. Она как раз в мае отвечала в школе эту тему на зачете по праву. Так что же ее заставляют оправдываться в несусветных грехах? Пусть Даша докажет сначала, что Ника в чем-то виновата. Но в жизни всё наоборот. Никто не просит доказательств. С удовольствием слушают гадости и верят. Все верят. Ника выключила телефон и засунула его на самое дно рюкзака. Не хочет нормально разговаривать – ему же хуже. Да, у нее хороший характер, и она привыкла думать о других – почему человек кричит, почему раздражается, чего хочет – другой человек. Но у всего есть предел. И она тоже человек. Сейчас ей плохо и одиноко. И некуда пойти. Домой она идти не хочет. Она не может себе представить, что Антон сядет напротив нее и начнет задавать ей странные вопросы, на которые нет ответа, потому что Даша все придумала от начала и конца. Вот пусть Дашу и допрашивает.

Ника посидела еще немного и пошла дальше. Рюкзак мешал идти быстро, но машины пока не останавливались, да и Нике хотелось прогуляться, вечер был необыкновенно красивым. До самолета оставалось четыре часа, Ника слишком рано ушла из лагеря из-за скандала.

Иногда нужно побыть наедине с собой. Стремишься рассказать кому-то о своих проблемах, сомнениях, поделиться, толкаешься к другому человеку, в его душу, а собственная душа требует порой монолога. Хотя это так трудно – разговаривать с собой. И ведь это уже не монолог…

Даже лучше, что Танька ей сейчас не ответила. Что бы могла сказать лучшая подружка? «Забудь! Забей!»?

Единственный человек, который мог бы сейчас ее понять, – это мать. Та Анна, которой больше нет, которая как будто умерла вместе с Артемом, в тот апрельский день. Он когда-то станет далеким, а пока – вот он, этот день, рядом, словно вчера. Идут дни, недели, месяцы, минуло два года, и все, что происходит и отходит в прошлое, – оно дальше, чем тот день, когда Ника отвела Артема на тренировку и ушла.

Ника попыталась представить себе, что сказала бы та, прежняя мать. Анна легко решала все проблемы, умела находить разумный и мирный способ, а если нужно, то могла и повоевать. Но лишь в крайнем случае. Перед глазами Ники встало лицо матери. Ведь Анна на самом деле не умерла. Она жива. Только ей плохо, и она запирается от мира. Ей вот так же одиноко, как сейчас Нике, она не могла найти себе места, не могла существовать среди смеющихся, живущих как прежде людей и поэтому ушла. Она заперлась, и ей не стало лучше, иначе бы она не ушла от них с Антоном, когда они к ней приезжали.

От этих мыслей Ника даже быстрее пошла. Матери так же плохо, как ей сейчас. Или в десять раз хуже. Или в сто. Анне плохо в своем беспроглядном, черном горе. И они махнули на нее рукой. Сказали – ну страдаешь и страдай. А мы будем жить дальше. Если бы сейчас она встретила мать, и Анна опять не захотела бы слушать Нику, если бы той были неинтересны ее проблемы, Ника просто сказала бы ей, что она ее любит, что она понимает, как Анне плохо и тяжело. И может быть, той бы стало немного легче? Как сейчас было бы Нике, если бы кто-то родной сказал: «Да, я тебя понимаю, я – за тебя». Ника вспомнила, как в прошлый раз Анна развернулась и ушла. Ну и что. Она ушла не потому, что ей было хорошо. А потому, что боль не давала нормально разговаривать, жить, смотреть на живую и улыбающуюся Нику. Ника надо было попросить прощения – может быть, Анне это было нужно? Ника с Антоном даже не постарались тогда понять, что держит мать в монастыре, как она там живет. А ведь кто-то должен ее понять. Тогда, съездив к матери с Антоном, Ника постаралась как можно быстрее все это забыть. Мать, в черном глухом платье, черном платке, с иссушенным, исстрадавшимся лицом, потухшими глазами – это тяжело было вспоминать. Ника видела вокруг монахинь – они были совсем другие. Точнее, они были разные, и среди них были и веселые, и даже лукавые. Но Анна была похожа на свою тень. И они с Антоном убежали от нее как можно быстрее. Как поскорее хочется выйти с кладбища, когда уже постоял у могилы родных и идешь к выходу по рядам. Идешь, а могилы все не кончаются – даты, лица, высохшие цветы… И ноги сами идут быстрее и быстрее, к калитке, чтобы вырваться к живым.

Ника увидела, что сзади едет автобус, на котором написано «Аэропорт». Водитель затормозил, заметив девушку с большим рюкзаком, стоящую у обочины. В автобусе было так же много народу, как и в первом, но не так душно. Сзади ехала компания уличных музыкантов – Ника видела таких в поселке. В пестрых шапочках, с заплетенными косичками – и девушки, и парни. Потом, присмотревшись, Ника поняла, что девушка среди них была всего одна. Остальные были лишь похожи на девушек – прическами, пестрой одеждой, множеством украшений – серьгами, бусами, кольцами. Похожи на нарядных девушек или на туземцев. Ребята завели какую-то песню, не допели ее до конца, стали смеяться, завели другую, потом еще и еще. Пели они на английском, поэтому казалось, что это одна и та же песня, без начала и конца, без определенной мелодии. Ника прислушалась. Слова они придумывали сами, похожие на английские, но совершенно бессмысленные. Один среди них был явно солист, другие, вероятно, играли на каких-то музыкальных инструментах, спрятанных сейчас в больших обшарпанных рюкзаках. Маленький, заросший плотной рыжеватой бородой до самых глаз солист, в кепке, на которую был надет еще и капюшончик от черной футболки с ярким, переливающимся всеми цветами радуги черепом, пел английские слоги, распевая их как удобно. И у того, кто не знает английский, складывалось впечатление, что это какие-то слова.

Ника вспомнила, как иногда родители пели. У обоих отличный слух, и они могли петь любую песню на два голоса, тут же меняясь голосами, переглядываясь, сливаясь где-то в унисон, потом снова расходясь, слушая друг друга. Ника так не умела, родители учить не пытались, потому что сами делали это интуитивно. Так же мог петь и Артем – совершенно маленький, не зная толком слов, он четко пел не только основную мелодию, но и мог подстроить второй голос, пониже, как музыкальный инструмент, который звучит сопровождением.

В аэропорту Ника убедилась, что приехала даже заранее, ее рейс еще не объявляли на регистрацию. Она решила экономить деньги – неизвестно, какие будут расходы, ведь она не поедет домой, и не стала покупать дорогую воду в автомате, хотя очень хотелось пить, решила подождать до самолета и попить там. Ника села в сторонку, держа коленками рюкзак, после инцидента в автобусе она поняла, что надо быть осторожней. Девушка достала книжку, которую брала с собой. Пьесы Чехова. Нет ни одного счастливого героя, а ощущение необыкновенно светлое. Ника хотела перечитать все, не только то, что задали по программе. Антон советовал не читать – смотреть спектакли, походить в театры или найти записи старых постановок. Ника попробовала посмотреть и не стала. Ей хотелось слышать голос Чехова, с его собственной интонацией, и лишь читая, она слышала ее.