Оксана Киянская - Декабристы

Согласно новейшим исследованиям, в состав филиала до конца 1825 года был принят 21 человек {201} . «Тайну» своей организации члены филиала не смогли скрыть от северных лидеров. Вскоре после отъезда Пестеля из Петербурга в филиале началась борьба за власть, приведшая к полному безвластию и практически парализовавшая деятельность организации. В результате многие члены филиала, извещенные о готовящемся выступлении 14 декабря 1825 года, оказались в этот день в рядах верных властям войск и принимали участие в подавлении восстания {202} .

Между тем в штабе 2-й армии в отсутствие Витгенштейна, Киселева и Пестеля разворачивались события, крайне неблагоприятные для Южного общества. Замещавший командующего генерал-лейтенант Сабанеев, очень близкий к Киселеву, никоим образом не сочувствовал «генеральской оппозиции», не был связан никакими «личными отношениями» с Пестелем и Юшневским и совершенно не собирался помогать им в штабных интригах.

Весной 1824 года Юшневский снова чуть было не лишился своей должности. На этот раз причиной скандала были вовсе не революционные устремления интенданта, а банальная халатность с его стороны.

Проводя несколькими месяцами ранее закупки провианта для армии, Юшневский не сумел должным образом «соблюсти» казенную выгоду — заключил контракт лишь с одним поставщиком, купцом Гальпериным, который первым «изъявил желание» участвовать в поставках. Скорее всего, генерал-интендант, занятый делами тайного общества, просто поленился дожидаться других желающих и сравнивать цены. В результате казна была вынуждена заплатить за продовольствие на 100 тысяч рублей больше.

После заключения контракта Юшневский быстро понял, что допустил ошибку, и, очевидно испугавшись расследования, «покаялся» Витгенштейну. Командующий, «дабы оные [известия] не дошли до Высочайшего сведения в превратном виде», перед отъездом в отпуск написал письмо начальнику Главного штаба армии И. И. Дибичу, в котором подтвердил правильность действий своего интенданта {203} — и этим, сам того не желая, инициировал формальное следствие против своего подчиненного. 9 мая 1824 года Сабанеев получил приказ Дибича «войти в ближайшее рассмотрение дела сего», сделать выводы и на их основании составить «уведомление» «для представления оного на Высочайшее усмотрение» {204} .

Сабанеев оказался в непростом положении. Он обратился к Дибичу с частным письмом, пытаясь объясняться с начальником Главного штаба не как «с чиновником государственным, но как со старым однослуживцем и сотоварищем». «Пробегая предварительно всё сие дело, — писал он, — нахожу в нем многие ошибки, вовлекшие казну в убыток до 100 тысяч рублей и более».

Но указывать на ошибки генерал-интенданта значило подставлять под удар Витгенштейна, одобрившего деятельность своего подчиненного, а этого Сабанеев делать не хотел: «Но прилично ли мне уличать в ошибке главнокомандующего и оставлять документы такой улики в делах армии? Не может ли заключение мое быть ошибочным?» Сабанеев просил Дибича разрешить ему просто сообщить об обстоятельствах дела, не формулируя никаких выводов {205} . Но и без них обстоятельства явно свидетельствовали как против генерал-интенданта, так и против командующего.

Летом 1824 года Пестелю, вернувшемуся к своему полку, тоже пришлось пережить много неприятных минут в связи с деятельностью Сабанеева. И если в истории с Юшневским Сабанеев был осторожен, не хотел ни вызвать на себя гнев командующего, ни подвести его самого, то по поводу Пестеля он подобных сомнений не испытывал. В августе «исправляющий должность» командующего осматривал пехотные полки и нашел, что Вятский полк — худший «по фронтовому образованию» в 18-й пехотной дивизии и один из худших во всей армии, что и было объявлено в приказе по армии от 1 сентября 1824 года {206} . В принципе, вслед за этим вполне могла последовать отставка не справившегося с обязанностями полкового командира.

Для Пестеля, годом ранее получившего от самого императора благодарность за образцовое состояние полка, это, конечно, был тяжелый удар. Близкий к полковнику капитан Вятского полка Аркадий Майборода рассказывал на следствии, что история с приказом Сабанеева вызвала у Пестеля приступ раздражения и гнева. «Это не что иное означает, как натяжку; они хотят, чтобы я оставил полк, но им не удастся» — так, по словам Майбороды, Пестель комментировал этот приказ {207} .

И Пестеля, и Юшневского в 1824 году спасло скорое возвращение командующего из отпуска. Однако Сабанеев подал Витгенштейну целый список «неудовольствий» по поводу интенданта. Кроме того, через месяц после возвращения командующий получил от Дибича бумагу: «…Его Императорское Величество… изволил заметить большое упущение со стороны интендантства 2-й армии, коего действия вообще по сей операции нимало не доказывают того усердия, коим оно обязано долгом службы и сбережению государственных интересов, за что следовало бы генерал-интенданта 4-го класса Юшневского подвергнуть строгой ответственности и взысканию; но Его Величество, по снисхождению к отличной рекомендации Вашего Сиятельства о прежней его службе, Высочайше повелеть соизволит: сделать ему, Юшневскому, на сей раз выговор, и что Его Величество изволит оставаться в твердой надежде, что впредь подобных упущений и беспорядков во вред казне по интендантству, ему вверенному, не случится» {208} .

После возвращения Витгенштейна в штаб последовал новый виток интриг, направленных в первую очередь против отсутствующего в штабе генерала Киселева и опосредованно задевавших сочувствовавшего Киселеву Сабанеева. Вполне логично предположить, что Пестель и к этим интригам имел самое непосредственное отношение. Видимо, эта была завуалированная форма его мести Сабанееву и Киселеву.

Вернувшийся в декабре 1824 года в Тульчин начальник штаба обнаружил, что Витгенштейн гневается на него. Причину он без труда установил и сообщил в письме Дибичу: «Главнокомандующий мне сообщил, что во время моего отсутствия его старались убедить, что расследования генерала Сабанеева об интендантстве 2 армии возбуждены вследствие принесенных мною жалоб императору, в последнюю мою поездку в столицу».

Иными словами, командующий был уверен, что Киселев, пытаясь ослабить позиции Юшневского в штабе, донес на него императору. Получалось, что Юшневский ни в чем не виноват и просто стал жертвой несправедливого доноса. Доносчиков же Витгенштейн ненавидел — и, как показало дело Стааля, всеми силами старался «удалить» их от себя.

«Эти обвинения, — писал Киселев Дибичу, — не подействовали бы на меня, если бы я не боялся, что недоброжелатели, пользуясь моим молчанием, с жаром стараются утвердить в их мыслях главнокомандующего. Потому считаю долгом открыто объявить, что император не имел со мною разговоров о хозяйстве армии». Киселев не желал «оставлять этой грязной сплетни в неопределенности» и требовал от Дибича «свидетельства» собственной невиновности. Дибич вскоре прислал требуемое «свидетельство» — написал Витгенштейну, что Киселев к истории с Юшневским не имел никакого отношения {209} .