Валерий Шамбаров - Правда варварской Руси

Они вербовали сторонников — и возникли первые кружки старообрядцев, куда вошли и представители знати — боярыня Морозова, ее сестра княгиня Урусова, Хованский. Царь пробовал повлиять на раскольников по-хорошему. Посылал для переговоров Родиона Стрешнева, Алмаза Иванова. Предлагал Аввакуму место своего духовника, если признает нововведения. Тот все отвергал, заявлял: «Умру за единый аз» («а» в «Символе веры» — в старой редакции звучало «Рожденна а несотворенна»). Государь и с этим готов был смириться — дескать, мы знаем, что ваши убеждения искренние, что вы ведете подвижническую жизнь, ну и служите себе как привыкли. Но прекратите сеять смуту в народе! Аввакум отвечал, что проповедовать слово Божье ему никто запретить не может. Наконец, расколоучители собрали свой «собор», где постановили «никоновского» крещения не признавать, не признавать и церкви, икон, богослужения, отрицать всех святителей, поставленных во время Никона, и само священство на Руси объявить прекратившимся.

Тут уж вся Москва возмутилась, даже многие из тех, кто сперва склонился на сторону старообрядцев. Получалось, всех их в нехристи произвели и из церкви извергли! Правительство тоже забило тревогу. Ждать приезда патриархов обстановка не позволяла, и в мае 1666 г. был созван церковный собор. Староверов представляли вятский епископ Александр, архимандрит Антоний, игумены Феоктист, Досифей и Сергий и делегация монахов и иереев. Но вопросы на собор были вынесены грамотно. Признать ли греческих патриархов православными? Признать ли православными греческие книги, употребляемые этими патриархами? В такой редакции собор ответил утвердительно. А отсюда вытекал и ответ на третий вопрос: признать ли правильными решения собора 1654 г., принявшего эти книги и греческие нововведения? Подавляющее большинство сказало «да». И собор постановил, что новшества Никона вовсе не «еретичество», а как раз и есть восстановление «древлего благочестия». После принятия такого решения основная часть лидеров старообрядчества — епископ Александр, Неронов, Серапион, Никита, Салтыков, Потемкин, все игумены, раскаялись и признали реформы. Все они были прощены, остались при своих должностях. Отказались признать решения лишь четверо — Аввакум, Федор, Лазарь и Епифаний. Их предали проклятию, расстригли и отправили в монастырь Св. Николая на Угреше.

Осложнил обстановку в стране и мятеж казака Василия Уса. Хотя взбунтовался-то он не против царя, а против донских атаманский властей. Самовольно набрал удальцов и пошел в Москву наниматься на службу. Они остановились у Тулы и послали царю челобитную. Правительству дополнительные военные силы не требовались, и казакам ответили, чтобы они возвращались на Дон. Но Ус остался на месте, «самоснабжаясь» за счет населения, в лагере шли гулянки, и атаман объявлял, что принимает в свое «войско» всех желающих. К нему стекались бродяги, вольница, помещичьи крестьяне. А с Дона, узнав о веселом житье-бытье под Тулой, подтягивались другие добровольцы. Ширились грабежи. Правительство более решительно потребовало от казаков выдать беглых и идти по домам. Ус опять проигнорировал. Тогда из Москвы выступил отряд Юрия Барятинского. Драться против своих донцы не были настроены — они же «в службу» стремились. И ушли обратно. Но и беглых с собой увели.

А переговоры с поляками затягивались. Паны ерепенились и вели себя так, будто не Россия разбила их в пух и прах, а могучая Речь Посполитая угрожала Москве. Мало того, нарушив соглашение, отряд полковника Чернавского совершил нападение на Витебск. Россия отреагировала. Полки под командованием Черкасского, Прозоровского и Воротынского опять двинулись на запад. Единым духом взяли Шклов и Копысь, подступили к Могилеву. С Украины части Брюховецкого и стародубского воеводы Волконского выступили на Пропойск и Гомель. А царь потребовал прервать переговоры и перенести их в Москву. Ордин-Нащокин возмущался, жаловался Алексею Михайловичу, что ему всю дипломатию срывают.

Но демонстрация помогла, поляки сбавили тон. Впрочем, ненадолго — получалось так, что позиция послов напрямую зависит от общей политической ситуации. Королю же в это время удалось помириться с мятежником Любомирским, а на Левобережье вновь напали Дорошенко и хан. И польская делегация опять задрала носы, ставила ультиматумы, угрожая уехать из Андрусова и продолжить войну. Правда, старых границ паны больше не упоминали, но хотели получить Киев, Динабург, Запорожье и все города Левобережья, захваченные Дорошенко. А король стал перебрасывать войска в Белоруссию, его отряды совершали рейды к Витебску, Полоцку, вторглись на русскую территорию, двинувшись к Великим Лукам и Пскову. Но татар и Дорошенко на Украине разбили. Драгуны Косагова и казаки Брюховецкого в ответ совершили успешный поход на Правобережье. Разгромили и литовцев на Псковщине и в великолукской земле. И переговоры покатились по следующему кругу…

Осенью приехали в Москву и восточные патриархи. Макарий Антиохийский, хотя и был раньше рьяным соратником Никона, теперь быстро смекнул, откуда светит максимальная выгода, — и поддержал царя. Его сторону принял и Паисий Александрийский. И в декабре открылся собор, на который съехалось русское духовенство и ряд греческих митрополитов, епископов, архимандритов. Никон вел себя вызывающе. Сперва вообще колебался, являться ему на суд, отказывался ехать в Москву. Потом все же прибыл. Но полномочий прежнего «друга» Макария (возлагавшего на него патриаршью митру!) и Паисия не признавал, обзывал их «бродягами турецкими». Грамоты патриархов Константинопольского и Иерусалимского тоже не признавал — он, дескать, их «руки не знает», так, может, и подложные? Снова катил бочки на государя и своих недругов, утверждал, что его престол выше царского.

Алексей Михайлович, напротив, проявил чрезвычайную корректность. Никону как подсудимому требовалось стоять, он этим возмутился — тогда и царь тоже встал и простоял все долгое заседание. Разбирались с обвинениями, которые Никон излил в письме в Константинополь, с незаконным заточением им коломенского епископа Павла, с «анафемами» за любую мелочь, с патриаршими поборами, когда он был у власти. Никон грубо огрызался. Митрополиту Питириму отрезал: «Чтоб тебе обезуметь», бояр величал «еретиками». А когда стали вычитывать его вины и наказания, которые следуют за них по правилам Вселенских Соборов, он взял на вооружение обычный довод старообрядцев: «Греческие правила не прямые — печатали их еретики». Собор обвинил его в том, что Никон возвысил церковь над государством, произносил хулы на царя, самовольно оставил престол, допускал жестокость, вмешивался не в свои дела. По некоторым пунктам, особенно о хуле на царя, приговор мог быть очень суровым. Но Алексей Михайлович этого не желал. Ограничились тем, что лишили Никона сана патриарха и сослали в Ферапонтов монастырь на Кубенском озере.