Валерий Шамбаров - Начало России

Воевать чешские дворяне умели, у них выдвинулись свои предводители – самым талантливым и знаменитым стал Ян Жижка. Он реорганизовал стихийные толпы в правильное войско, установил строгую дисциплину, внедрил ряд новшеств. Специальные отряды из крестьян вооружались цепами, ими удобно было глушить рыцарей. Широко использовались легкие пушки. А для защиты от конных атак сооружались передвижные укрепления на телегах. Их постоянно возили с собой, окружали ими лагеря. Полки императора и его чешских сторонников были разбиты. Но гуситы не ограничились Чехией. Их походы выплеснулись в Венгрию, Германию, Польшу. Всюду за ними оставались руины городов и монастырей, груды трупов. К гуситам начали присоединяться жители соседних стран, и пожар мог разгореться куда шире.

Но чехи оттолкнули от себя чужеземцев зверствами на их территориях, а потом гуситы поделились на несколько течений. Умеренное крыло составили паны и дворяне. Они желали сами править в Чехии, и чтобы церковь у них была своя, национальная. А как ее реформировать, видели на примере православных: чтобы богослужение велось на родном языке и Причастие совершалось «под двумя видами», хлебом и вином (у католиков вином причащаются только священники). Чашу Причастия изобразили на знаменах, и их прозвали чашниками. Нашлись и проповедники, подобные английскому Боллу. Поучали, что церковь вообще не нужна, каждый сам может молиться, а светская власть и подавно не требуется, должно быть общее равенство. Такими идеями увлеклась беднота. На горе Табор построили большой лагерь и организовали вольную республику. Это течение получило имя таборитов. Во взбаламученной Чехии появились и еретики других сект.

Из Франции пришел некий Пикард, принес теории адамитов. Это было одно из древних гностических учений. Еще в первые века нашей эры философ Продик вербовал людей из христианских общин, призывал их в знак «чистоты» совершать богослужения нагими, предаваться общим актам «любви». Ересь вроде бы искоренили, но она оказалась на удивление живучей. Чешские адамиты поучали, что надо вернуться ко временам Адама, до грехопадения. Собирались коммунами, не признавали никакой собственности и ходили в чем мать родила – если, конечно, не холодно. Все у них было общим, в том числе мужья и жены. Христа называли «братом», поскольку «очистились от греха», стали «ангелами». После голых молений «безгрешно» спаривались кто с кем хочет, и дети считались общими, воспитывались вместе. Логика «чистоты» была сомнительной, но возможность выставлять напоказ телеса и постоянно видеть другие оказалась очень привлекательной. Секты множились, основной центр угнездился на острове на р. Люшниц.

Центральная Европа превратилась в клокочущий вулкан войн и ересей. А тем временем зыбкое равновесие, сложившееся на Балканах, нарушилось. Император Мануил одряхлел, всеми делами стал заправлять его сын Иоанн VIII, вдовец русской княжны. Он был человеком крайне самонадеянным, слушать советы отца не считал нужным. А в 1421 г. умер покровитель Византии, султан Мухаммед. Турецкие военные провозгласили властителем 15-летнего Мурада, имам опоясал его «мечом пророка».

Иоанну показалось унизительным заискивать перед новым султаном. Он вознамерился повторить такую же игру, какая получилась у его отца с покойным Мухаммедом и его соперниками. В Константинополе жил дядя Мурада, Мустафа. Иоанн дерзко обратился к султану, пугал его Мустафой, дошел до того, что потребовал прислать к себе братьев Мурада в качестве заложников. Османского повелителя очень удивил подобный тон. Он цыкнул на греков, чтобы знали свое место. Тогда Иоанн попытался и в самом деле протолкнуть на турецкий престол своего ставленника. Когда Мурад отлучился в Малую Азию, император помогл Мустафе сформировать отряды, тот захватил Адрианополь, а за это возвратил Византии несколько провинций.

Но более трезвые политики представляли истинное соотношение сил. Венецианцы и генуэзцы, чтобы сохранить владения и торговлю, приняли сторону Мурада, выделили ему корабли для перевозки войск. До битвы даже не дошло. Едва лишь воины Мустафы узнали о приближении султанской армии, они разбежались. А грекам пришлось расплачиваться за авантюру. В 1422 г. Мурад подступил к Константинополю. Византийцы все-таки сумели еще раз встряхнуться. На оборону города вышло все население, даже женщины, каким-то чудом приступ отбили. После этого султан решил не губить подчиненных. Направил войска занимать города, оставшиеся у империи. Греки поняли, что обречены. Вступили в переговоры. Мурад, так и быть, помиловал Константинополь, но Византия снова признала себя вассалом турок, обязалась платить дань в 300 тыс. аспров.

Однако переговоры вел и подписывал договор только старший из императоров, Мануил. А неугомонный Иоанн VIII ринулся по тому же пути, который уже испробовали его отец и дед. Мотался по Европе, посетил Венгрию, Рим, Венецию, Милан, призывал спасать Византию. Император Сигизмунд и папа Мартин не могли оказать какой-то действенной помощи, чехи связали их по рукам и ногам. Но в принципе не возражали. Условие выставили прежнее, церковную унию. Иоанн дал полное согласие. Заключили соглашение, что католики в ближайшем будущем подготовят собор, а император отдает папе православную патриархию…

Возле рубленой церквушки собралось население окрестных деревень. День был воскресным, мужики пришли в чистых расшитых сорочках, с распушившимися после вчерашней бани кудрями, расчесанными бородами, бабы щеголяли красочными сарафанами и платками. Но сейчас никто не обращал внимания на их наряды, да и сами они даже не оглядывались на окружающих. Затаив дыхание и боясь пропустить хоть слово, слушали пастухов. А те, перебивая друг друга, рассказывали – опять повторилось знамение, которую ночь одно и то же: над болотом яркий свет и крест. Священник в скромном подряснике задумчиво помалкивал, взвешивал каждое слово. Но кивал, подтверждая: да, прошлой ночью он сам был с пастухами и видел. Сомнений нет, крест. Надо посылать выборных к владыке в Ростов. Крестьяне перешептывались: к чему бы это?…

На Руси жили иначе, чем на Западе. «Лишних» богатств тут не было, выбрасывать их на роскошь и празднества выглядело бы просто дико. Казна пополнялась немалыми суммами, но всегда находилось, куда их истратить. А в народе вырабатывалось своеобразное отношение к богатству. Появились деньги – истрать на что-то полезное. Твое богатство – семья, хозяйство, богатство – твое собственное мастерство и мастерство детей. Копить сокровища было нелепым. Накопишь, а завтра налетят татары или литовцы. Или грянет пожар. На Руси в самом прямом смысле ощущали справедливость евангельской истины – копить надо там, где вор не украдет и моль не сожрет. На Небе. Суровые условия и постоянные опасности приучали бережно относиться к вере. Слишком часто приходилось осознавать: без Бога человек – ничто. Вера оберегала и поддерживала, но она же становилась смыслом всей жизни. А общий для каждого смысл сплачивал народ, государство.