Георг Лукач - Исторический роман

Мериме изложил, свои убеждения в "Хронике времен Карла IX", в предисловии к этому историческому роману и в одной из его глав, где происходит Диалог между автором и читателем. Мериме резко нападает на романтическую трактовку исторического романа, в частности на то, что роль главного героя отдается историческим великим людям. Он утверждает, что жизнеописание великих людей принадлежит историографии. Он издевается над читателем, который привержен к романтическому стилю и требует, чтобы на всех личных проявлениях Карла IX или Екатерины Медичи лежала печать демонизма. Так, например, читатель говорит о Екатерине Медичи:

"Вложите в ее уста какие-нибудь более примечательные слова. Она только что велела отравить Жанну д'Альбре, по крайней мере прошла такая молва; это должно было отразиться на ней".

Автор отвечает:

"Нисколько! Потому что, если бы это было заметно, куда девалось бы столь знаменитое притворство? К тому же, в данный день, по самым точным сведениям, она говорила только о погоде, ни о чем другом" [30] Мериме, Избранные произведения, Гослитиздат, М., 1937. .

Такими насмешливыми замечаниями Мериме отвечает на романтическую "монументализацию" и обесчеловечивание великих исторических фигур.

Однако, сам Мериме все-таки Далек от познания сложного и конкретного переплетения движущих сил истории. Лишая ведущие исторические фигуры героического характера, он приватизирует и исторический процесс.

Он изображает в своем романе частную жизнь средних людей и стремится через посредство их частных судеб реалистически воспроизвести нравы определенной эпохи. В деталях это удается превосходно. Но в фабуле "Хроники времен Карла IX" есть две слабые стороны, причем обе они были связаны с просветительски-скептическим отношением Мериме к историческим героям. Во-первых, его "частная история" недостаточно близка к действительной народной жизни; все ее важнейшие моменты происходят в высших общественных кругах и, вследствие этого, она превращается в тонкое психологическое изображение нравов высших классов, нисколько не освещая при этом их взаимоотношений с народом, с действительно важными, решающими общественными проблемами. Крупнейшие идеологические вопросы времен Карла IX и, прежде всего, борьба между католицизмом и протестантизмом представлены как чисто идеологическая проблема; скептически-антирелигиозная позиция писателя, очень ясно выступающая в развитии действия, еще сильнее подчеркивает этот недостаток. Во-вторых (и в тесной связи с первым недостатком), в "Хронике" нет действительно органической связи между частными судьбами героев и Варфоломеевской ночью, т. е. большим историческим событием, которое изображает Мериме. Варфоломеевская ночь имеет здесь" отчасти, характер (стихийной катастрофы", о которой говорил Кювье; Мериме не смог показать историческую необходимость того, чтобы произошли кровавые события этой ночи, и чтобы они протекали именно так, как это было, а не по-другому.

За художественным скепсисом Мериме скрывается его глубокое презрение к буржуазному обществу эпохи Реставрации, пришедшей на смену "героическому периоду" Просвещения и революции 1789 г. Изображение нравов у Мериме представляет собой поэтому ироническое сравнение настоящего с прошлым, — конечно, с прямо противоположной романтикам оценкой и прошлого, и современности.

Мериме говорит в предисловии к" Хронике":

"Любопытно, думается мне, сравнить эти нравы с нашими и проследить, как выродились энергичные страсти в наши дни и заменились большим спокойствием, может быть — счастьем".

Именно здесь можно безошибочно увидеть точку соприкосновения между историческим мышлением Стендаля и Мериме. Стендаль — последний великий представитель героических идеалов Просвещения и буржуазной революции во французской литературе. И его критика современности, и его образы из прошлых времен покоятся на контрастном сопоставлении обоих исторических этапов буржуазного общества. Твердость и мужество этой критики коренится в живой любви к минувшим героическим временам, в убеждении, которое не может поколебать даже горький стендалевский скептицизм, что история приведет к возобновлению этого периода. Таким образом, страстность и меткость критики современного общества связаны у Стендаля с просветительской ограниченностью его исторической концепции, с его неспособностью понять исторически-необходимый конец "героических времен" буржуазного общества.

Здесь же мы видим и источник несколько абстрактного психологизма Стендаля — его преклонения перед большой, несгибаемой и героической страстью как таковой. Отсюда проистекает и его склонность абстрагировать исторические условия до степени очень общей их сущности и изображать их именно в этой обобщенной форме. На вследствие той же причины энергия Стендаля обращена преимущественно на критику современности. Исторические проблемы толкнули Стендаля не столько на создание нового типа исторического романа, сколько на развитие общественного романа XVIII века и добывание для него из современного взгляда на историю новых элементов, углубляющих и обогащающих его реализм.

Подлинное развитие исторического романа в духе сознательного исторического подхода к современности составляет огромную заслугу Бальзака. Бальзак был тем французским писателем, кто наиболее глубоко, понял действительную мощь того сдвига, который произвели романы Вальтер Скотта, и создал на этой основе ранее неизвестный, высший тип реалистического романа.

Влияние Вальтер Скотта на Бальзака чрезвычайно сильно. Можно даже сказать, что специфическая форма бальзаковского романа возникла из идеологического и художественного спора с Вальтер Скоттом. Мы здесь имеем в виду не исторические романы, которые вначале писал или собирался писать Бальзак, хотя и юношеский роман Бальзака "Шуаны" (несмотря на несколько романтически-преувеличенный характер любовной истории, лежащей в основе его сюжета) достойно продолжает дело Вальтер Скотта именно в изображении народной жизни. Уже в этом романе ни аристократическая верхушка реакционного крестьянского восстания, ни группа людей, возглавлявших республиканскую Францию, не стоят в центре действия: главные герои — это, с одной стороны, отсталые и суеверные фанатики, бретонские крестьяне, а, с другой стороны, героически-скромный и простой солдат республики. Роман задуман вполне в духе Вальтер Скотта, и Бальзаку удается даже превзойти Вальтер Скотта в реализме тех сцен, где безнадежность контрреволюционного восстания становится ясна из общественного и человеческого контраста между представителями борющихся классов. Бальзак с глубоким реализмом показывает эгоизм, жадность, нравственную развращенность аристократических вождей контрреволюции, среди которых отдельные старые аристократы, защищающие короля из честных убеждений, кажутся белыми воронами. Бальзак показывает, как и Вальтер: Скотт, что бретонские крестьяне, прекрасно приспособленные к гверильясской войне в родных горах, не могут, однако, при всей своей дикой храбрости и звериной хитрости противостоять регулярной республиканской армии. И в ситуациях, которые во всех отношениях очень неблагоприятны для республиканцев (вплоть до личных трагедий), Бальзак показывает их стойкость, их сдержанно юмористическое отношение к трудностям, порожденное глубокой верой в то, что дело республики есть дело народа.