Сергей Волков - Почему РФ - не Россия

3) Предпочтителен Запад — неприемлема Совдепия. Старый либерализм «кадетского»

толка. Этот взгляд практически не был представлен, хотя очень многие

претендовали именно на эту политическую нишу, и в первую очередь Гайдар со

своими сторонниками (взявшие эмблемой партии Петра I, но также готовые

союзничать с красными против «российского империализма»). Наиболее адекватно его

представлял, возможно, Б. Федоров со своим движением «Вперед, Россия!».

4) Предпочтителен Запад — неприемлема старая Россия. Новый

советско-диссидентский либерализм. Такова реальная идеология большинства

современных демократов, хотя многие из них хотели бы казаться относящимися к

предыдущей категории.

5) Предпочтительна старая Россия — неприемлем Запад. Новый русский национализм.

Это идеология всех национальных организаций и «русских партий», а также менее

красной части национал-большевистского спектра.

6) Предпочтительна старая Россия — неприемлема Совдепия. Старый российский

патриотизм. На политической сцене 90-х представлен не был. Этой ориентации

придерживался ряд организаций, считавших себя продолжателями Белого движения, но

политической деятельности не ведущих.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что на практике разделение шло в

зависимости не от того, какой образец ставится на первое место, а от того, какой

ставится на последнее («абсолютное зло»); предмет наибольшей ненависти

оказывался более значим, чем предмет наибольшего предпочтения. Хотя по идее,

формально более близки друг другу две «коммунистические», две «либеральные» и

две «патриотические» точки зрения, в реальной политике люди к конечном счете

сплачиваются по общности «негативного идеала» (который, кстати, как и все

«чужое», психологически воспринимается более однородным, чем идеал позитивный, в

который каждый склонен вносить собственные «детали»). Нетрудно заметить, что обе

точки зрения, для которых главным злом является Запад, принадлежали

«патриотическому движению», или, как его обычно называли в демократической

прессе, «красно-коричневому» — политически единому в борьбе с режимом, хотя,

казалось бы, несовместимыми идейно. Современный демократизм (для которого старая

Россия по предпочтительности стоит на последнем месте) выросший из

диссидентства, в свою очередь, тесно связан с идеологией уничтоженного Сталиным

«истинного марксизма». Обе же точки зрения, считающие наибольшим злом советский

режим, принадлежат людям, составившим некогда Белое движение, но его различным

крыльям: лево-либеральному (в том числе эсеро-меньшевистскому) и правому (в

значительной мере монархическому), идейно далекими, но политически бывшими

едиными в борьбе с большевиками.

Политически значимыми из этих трех групп (представленными на политическом поле

или имеющими заметное идеологическое влияние) и оказывавшими влияние на проблему

места в РФ политического наследия исторической России были только

национал-большевизм и «демократизм».

* * *

В последние десятилетия реальной и последовательной оппозиции всей системе

большевизма в стране в «демократической» среде не было. Более того, после

формальной отмены власти КПСС, выражать такую позицию стало «неприлично».

Почему-то надо было опять непременно находить какие-то достоинства в наследии

Октября и выбирать между различными воплощениями одного и того же строя. В

общественное сознание был внедрен взгляд, согласно которому люди, пытающиеся

преодолеть большевистское наследие, являются... такими же большевиками. Термин

«большевизм» как-то незаметно лишился своей конкретной идейно-политической сути,

стал трактоваться как синоним вообще всякой нетерпимости, экстремизма,

насильственности, превратился в ярлык, который стал с успехом использоваться как

раз против врагов реально-исторического большевизма. Того же происхождения

логика, согласно которой, если нельзя вернуть разрушенного, то надо хотя бы

оставить памятники разрушителям.

Что же представляла собой среда, формировавшая общественное мнение, к которой

практически всецело при Ельцине, а в значительной мере и при Путине

прислушивались власти? В органах печати, бывших лидерами «интеллигентской»

прессы в 90-е годы («Литературная газета», «Общая газета», «Московский

комсомолец», «Московские новости» и др.) была представлена полная гамма

настроений, не оставляющая сомнений в её симпатиях и пристрастиях. Уверенность в

том что «общественное мнение» — это её собственное выражалась иной раз с

обезоруживающей наивностью (так, в статье против ареста Гусинского, автор,

упомянув, что эту акцию одобряло 83% населения, писал: «Лично меня в этой

истории поражает одно: тот уровень пренебрежения к общественному мнению,

которого достигло нынешнее руководство страны»), и это возмущение было понятно,

потому что то, «мнение», которое оказывало реальное влияние на политику властей,

формировалось до того целиком и полностью именно этой средой.

Страсть к неправомерным аналогиям и поверхностным обобщениям, столь свойственная

публицистике этого круга, соединялась с редким и каким-то небрежным невежеством.

Там можно было прочитать, например, что населенная армянами северо-восточная

часть Турции была присоединена к России по Туркманчайскому договору 1828 г. с

Ираном, что храм Христа Спасителя был заложен по инициативе Александра III, что

убийство германского посла Мирбаха послужило прологом к Первой мировой войне,

что российский триколор был порожден Февральской революцией, а до того

общегосударственным флагом империи был Андреевский флаг, что Россия неоднократно

терпела поражения в войнах с Ираном, а также с Англией, с которой воевала за

Афганистан, что вообще «российские армии терпели больше поражений, нежели

побед», «Азовское сидение» 1637–1642 гг. запросто путалось с Азовскими походами

Петра, князья Цицианов и Кантакузен превращались в Цинцианова и Канткаузена, на

страницах «ЛГ» постоянно пропагандировалась «новая хронология» и т.д.

Исходя из такого познавательного багажа этой публикой оценивались и исторические

события, причем над ней постоянно довлел страх «диктатуры» принимавший иногда

комические формы: почему-то им казалось, что с приходом Путина их начнут сажать

(о чем никто не помышлял), и когда к середине 2000 г. этого не случилось,

радовались, что «контрперестройка потерпела неудачу» и «захлебнулись попытки

арестов неугодных оппозиционеров». При этом пропагандировался тезис о зле всякой