ТАРЗАН. Том 1

Ночные голоса гор были незнакомы ему, но он ловил их слухом, как нежные звуки полузабытой любви. Некоторые он угадывал интуитивно, — вот звук совсем знакомый: это кашляет Шита, леопард; только странная заключительная нота вызвала сомнение, — то была пантера.

И вдруг — новый звук, мягкий, приглушенный, вклинился между другими. Изо всех людей только человек-обезьяна мог различить его. Не сразу определил его, но, наконец, понял, что это шелест голых ног нескольких человек. Шаги — за ним, неторопливые, спокойные шаги.

Его преследуют.

Так вот почему Жернуа оставил его в долине. Очевидно, арабы задержались и запоздали. Шаги подходили все ближе и ближе. Тарзан приостановился и с ружьем наготове повернулся к ним лицом. Мелькнул белый бурнус. Тарзан окликнул по-французски. В ответ грянул выстрел, и Тарзан от обезьян упал ничком наземь.

Арабы не сразу подбежали к нему; они выждали некоторое время, но так как их жертва не поднималась, они вышли из-за прикрытия и нагнулись над ней. Нетрудно было заметить, что Тарзан жив. Один из арабов приставил дуло ружья к затылку Тарзана, чтобы прикончить его, но другой оттолкнул его. — Награда будет больше, если мы доставим его живым, — напомнил он.

Они связали ему руки и ноги, и четверо арабов понесли его. Они пошли дальше по ущелью, по направлению к пустыне, но, спустившись с гор, повернули к югу и на рассвете подошли к тому месту, где их поджидали лошади под охраной других двух арабов.

Теперь они стали подвигаться быстрей. Тарзана, который пришел в сознание, они привязали к свободной лошади, очевидно, специально припасенной на этот случай. Рана у него была пустая, пуля скользнула по виску. Кровь не шла больше, но лицо и платье были испачканы запекшейся кровью. Он не произнес ни слова с тех пор, как попал в руки арабов; они, со своей стороны, не говорили с ним, если не считать нескольких коротких приказаний.

Часов шесть они ехали быстро по жгучей пустыне, избегая оазисов, мимо которых проезжали. Около полудня они приехали в «дуар», насчитывавший до двадцати палаток. Тут они остановились. Пока один из арабов отпускал веревки из волокон растения альфа, которыми Тарзан был привязан к седлу, толпа мужчин, женщин и детей окружила их. Многие члены племени, женщины в особенности, с видимым удовольствием осыпали пленника бранью, а некоторые осмелели до того, что бросали в него камнями и ударяли палками, как вдруг появился старый шейх.

— Али бен Ахмед говорил мне, — обратился он к толпе, — что этот человек один в горах убил «эль адреа». Чего хочет от него чужеземец, который послал нас за ним, я не знаю, и что он сделает с ним, когда мы передадим его ему, — не мое дело. Но пленник — смелый человек, и пока он в наших руках, с ним должны обращаться с тем уважением, которого заслуживает тот, кто охотится на «большеголового царя» в одиночку и ночью, охотится и — убивает.

Тарзан слышал, что человек, убивший льва, пользуется большим почетом у арабов, и не пожалел, что случай помог ему по крайней мере избавиться от назойливых приставаний толпы.

Вскоре после того его отвели в палатку из козьих шкур у верхнего конца «дуара». Там его накормили и, основательно связав, положили на циновку туземной работы в палатке.

Больше в палатке никого не было. У дверей непрочной темницы сидел страж. Но никаких предосторожностей вообще не требовалось, веревки, связывающие Тарзана, не поддались бы никаким усилиям; даже его железным мыщцам невозможно было справиться с ними, он в этом сразу убедился.

Начинало смеркаться, когда несколько человек подошли к палатке и вошли в нее. Все были в арабских бурнусах, но один из них, подойдя к Тарзану, опустил складки, закрывавшие ему нижнюю часть лица, и человек-обезьяна увидел искаженные злобой черты Николая Рокова. На губах его играла скверная улыбка.

— Ах, мсье Тарзан, — сказал он, — какая приятная неожиданность?.. Но почему вы не встаете и не приветствуете гостя? — Потом, со скверным ругательством: — Вставай, собака! — и, отнеся назад ногу в тяжелом сапоге, он с размаху ударил Тарзана в бок, в голову, опять в бок. — И вот еще, вот еще, еще, — повторял он. — По удару за каждое унижение.

Человек-обезьяна не отвечал, он даже не удостаивал русского взглядом, после того как узнал его. Наконец, вступился шейх, остававшийся некоторое время немым и недовольным свидетелем низкого нападения.

— Довольно! — приказал он. — Убей его, если хочешь, но я не допущу, чтобы в моем присутствии так обращались с храбрым человеком. Я не прочь бы развязать его, — посмотрел бы я тогда, как бы ты ударил его.

Эта угроза сразу подействовала на Рокова, у него не было ни малейшего желания видеть Тарзана освобожденным и попасть в его сильные руки.

— Хорошо, — сказал он арабу, — я скоро убью его.

— Не в пределах моего «дуара», — возразил шейх. — Отсюда он должен уйти живым. Что вы сделаете с ним в пустыне, меня не касается, но я не хочу, чтобы из-за твоей ссоры кровь француза пала на головы моего племени, — сюда пришли бы солдаты, перебили много народу, сожгли наши палатки и угнали наш скот.

— Пусть так, — проворчал Роков, — я заберу его в пустыню позади «дуара» и там покончу с ним.

— Ты увезешь его на день пути от моей земли, — твердо сказал шейх, — и кто-нибудь из моих поедет с тобой, чтобы проследить, как ты выполнил то, чего я требую, иначе — в пустыне останутся трупы двух французов.

Роков содрогнулся. — Ну, так я подожду до утра. Уже темнеет.

— Как знаешь, — сказал шейх. — Но через час после восхода солнца вас не должно быть в «дуаре». Я не очень-то люблю неверных и совсем не люблю трусов.

Роков хотел что-то ответить, но остановился, потому что сознавал, что нужно немного, чтобы шейх обратился против него. Они вместе вышли из палатки. У выхода Роков не устоял перед искушением и обернулся к Тарзану:

— Высыпайтесь, мсье, и не забудьте хорошенько помолиться, потому что вы умрете завтра в таких мучениях, что вам будет не до молитв.

Никто не позаботился принести Тарзану поесть или напиться, и жажда сильно мучила его. Он спрашивал себя — стоит ли попросить караульщика принести ему воды, но после двух-трех попыток, не получая никакого ответа, отказался от этой мысли.

Далеко в горах раздавался львиный рев. Логовища хищных зверей — более безопасны, чем людские жилища, рассуждал Тарзан. В джунглях за двадцать лет его жизни его ни разу не преследовали так неутомимо, как среди цивилизованных людей, за несколько последних месяцев. Никогда он не бывал там так близок к смерти.

Лев снова заревел, уже ближе. В Тарзане заговорило старое, примитивное желание ответить ему боевым кличем обезьяньего рода. Его рода? Он почти забыл, что он не обезьяна, а человек. Он попробовал высвободиться. Боже, если бы он мог вцепиться в веревки своими крепкими зубами. Он чувствовал, как волна безумия заливает его мозг по мере того, как гаснет надежда на освобождение.