Ф Марз - Крысы

Крысы забыли, повидимому, одну возможность или не знали о ней. В заросшем камышами озере с его сотнями укромных убежищ, куда человек никогда не являлся с ружьем и удочкой, обитало множество больших щук, этих страшных чешуйчатых акул пресных вод.

Беспрестанные путешествия крыс взад и вперед между камышами и берегом постепенно привлекли сюда этих хищниц со всех частей озера, пока, наконец, из случайной опасности они не превратились в опасность подстерегающую, в настоящую армию смерти, ненасытный аппетит которой мог сравниться только с ее свирепостью.

Хорек продолжал сидеть и смотреть, когда неописуемый звук, который производит вода, при выходе из нее большого тела, заставил его внезапно повернул голову. Он поглядел, заворчал, прижался к земле и застыл.

Метрах в пяти от него, стряхивая с себя воду дождем серебристых брызг, стояла та исполинская крыса, которую он видел на насыпи. В обманчивом лунном свете она казалась еще больше, чем была в действительности, — гигантское, жуткое страшилище. Она была в числе пяти, спасшихся от смерти.

Она тоже увидела хорька, и минут пять враги стояли друг перед другом, не шевелясь.

Крыса тоже увидела хорька, и минут пять враги стояли друг перед другом, не шевелясь…

Наконец, хорек бросился на крысу — быстро, но без всякой спешки, как движется машина. Он молчал в эту минуту и позже, но его вид был достаточно красноречив. Он бросился на крысу, как бульдог бросается в драку, а крыса стремительно повернулась на месте и ловко отпарировала первую атаку.

Хорек поднял свою плоскую клинообразную голову, откинул ее, а затем быстро вытянул ее вперед во всю длину шеи (у хорька необычайно длинная шея), наподобие того, как поступает жалящая змея. Но крыса увернулась на один миллиметр, и в тот же миг плечо хорька лишилось кусочка шкуры, точно ее срезали ножом.

Только что счастливо избежав смерти от щук, крыса не имела никакого желания принять смерть от хорька, и она весьма гордилась молниеносностью своего ответного удара.

Но именно это и решило дело. Не знала, видно, крыса, что безопаснее вцепиться в бороду самому лесничему, чем до крови ранить хорька.

Без пауз, без передышки работала клинообразная голова — втягивалась, откидывалась и стремительно вытягивалась вперед, а зачастую и вбок, наподобие того, как делает тюлень. Без пауз, без перерыва. Втягивание, откидывание, вытягивание; втягивание, откидывание, вытягивание… Эти движения следовали друг за другом с такой автоматической регулярностью, с такой машинной точностью, которая была страшнее самого яростного бешенства. Но крыса ловко увертывалась и не оставалась в долгу. При каждой своей атаке хорек лишался клока шерсти с той или другой стороны и скоро весь был в красных полосах.

Однако морда его ни на мгновение не изменила выражения, принявшего с самого начала свирепый вид. Ни разу он не вскрикнул, не поморщился, ничем не выразил боли, сколько свежих ран ему ни наносили острые зубы противника. При этом он все время заставлял крысу отступать понемногу к камышам и не давал ей возможности вести ту открытую борьбу, с атаками, отскакиванием и простором для движений, в которой крысы так искусны. Всегда он был тут, рядом, принуждая ее стоять мордою к нему и считать возможность передвинуться на сантиметр чуть не счастьем.

Рано или поздно крыса неизбежно должна была сделать неловкое движение, споткнуться, не рассчитать расстояния или что-либо другое в таком роде, и тогда…

Добавьте к этому то обстоятельство, что крыса все время должна была пятиться, не видя, куда идет, ибо хорек не давал ей возможности никуда двигаться, кроме как назад.

Хорек хитро поступил с самого начала, не позволяя крысе пустить в ход свой главный козырь: проворство и увертливость. Но это была не его специальная выдумка. Все хорьки сражаются таким образом, когда противник увертливее их (что можно сказать про большинство их противников). Они не дают противнику ни роздыху, ни сроку и долбят, долбят, пока не добьются своего.

Конец наступил, когда крыса, прижатая к самым камышам, хотела попятиться и… была задержана стеблем. В тот же миг клинообразная голова вытянулась — в тридцать седьмой раз — все с той же автоматической быстротой, и челюсти хорька сомкнулись на шее крысы.

Едва это было сделано, как хорек застыл в подрой неподвижности. Добыча попалась ему, наконец. Теперь делать было нечего пока. Но выпустить — он ни за что не выпустит ее больше, пусть крыса хоть убьет его, если может, но никогда в жизни ей не освободиться от этого живого капкана, захватившего ее шею.

Тут началось самое удивительное испытание силы, какое когда-либо видали шепчущиеся камыши. С одной стороны — крыса, извивающаяся, изгибающаяся, изворачивающаяся, царапающаяся. А с другой стороны — хорек, ослабевший от потери крови, но бесстрашный, упрямый, непреклонный, непоколебимый.

Сила крысы, даже обыкновенной крысы, попавшейся в капкан, вошла в поговорку. А это была необыкновенная крыса, но и капкан тоже был необыкновенный.

В одну минуту крыса так завертела и закружила хорька, что он потерял всякое представление о том, где и как стоит. Полуослепленный, весь в крови, он закрыл глаза, сосредоточив все свои силы на том, чтобы не разжать челюсти хотя бы на мгновение.

Наконец, крыса затихла на секунду, чтобы передохнуть. В тот же миг, так быстро, что крыса не успела даже сообразить, что случилось, зубы хорька разжались и сомкнулись снова на другом месте: на тыльной части шеи, как раз на том месте, где позвоночник входит в череп. Раздался протяжный яростный писк, и хорек отскочил, выпустив добычу. Он сделал свое дело.

Но что это? Крыса тоже вскочила и бросилась бежать. Неужели хорек признал, в конце-концов, что враг ему не по силам?

Но не пробежала крыса и шести шажков, как ее поразили слепота и головокружение, — и то и другое вместе. Хорек перекусил ей мозжечок, и она утратила всякую способность видеть, соображать, выбирать направление…

Больше рассказывать почти нечего. Из нашествия ничего не вышло. Крысиное племя, лишенное своих бывалых вожаков, принуждено было выступить в поход под руководством неопытных юнцов. Хорьки явились и убили крыс без счету; что оставили хорьки, то подобрали совы, а белодушки и ласки подобрали остатки.

Главный лесной сторож нашел в камышах труп гигантской крысы и по следам на берегу и у камышей прочел всю эту историю.

Ничего… Никого… Все притаилось, надежно и уютно приютилось впотьмах. Из норы высунулся острый нос, за ним блестящий глаз. Вдвоем, они живо оценили положение: первый, отрывисто обнюхивая воздух и ощетинив усики; второй, зорко поглядывая туда, сюда и во все стороны.