Геннадий Ананьев - Князь Воротынский

– Благодарю, государь, за понимание. Теперь у меня, грешного раба твоего, гора с плеч.

– Ну, с Богом.

Так вот и оказался вновь у князя Воротынского в стремянных Фрол Фролов. Приехал в Одоев как раз к тому времени, когда начали ворочаться послы княжеские от князей литовских. Будто солнце весеннее в княжеский терем вплыло, так рад был Фрол встрече со своим князем и любезной княгиней. Но несмотря на бурную радость Фрола, Воротынский почувствовал, совершенно безотчетно, исходящую от него угрозу. И сам этому удивился. Фрол же, не ожидая вопросов, принялся взахлеб пояснять:

– Великий князь царь Иван Васильевич, долгие лета ему, оставлял меня, суля дворянство, только я так рассудил: лучше быть у князя удельного в боярах, чем дворянином в Москве. Там таких, как я, сотни, а то и тысячи. А здесь…

«Не без резона», – оценил князь Воротынский откровение стремянного и подумал, что верную мысль подал Фрол, нужно попросить у государя, чтобы позволил тот иметь хотя бы троих-четверых бояр. Бог с ним, с Фролом, главное – Никифору Двужилу с сыном, а если ладно служба пойдет у Николки Селезня, то и ему.

Сделал, однако, вид, что не понял намека стремянного, а стал расспрашивать его о том, удачно ли прошла поездка царя на богомолье, и чем больше слушал своего стремянного, тем более удивлялся тому, что тот так много знает таких придворных новостей, каких даже сам он, Воротынский, не знал и знать не мог. Когда, бывало, стрелец Фрол Фролов пересказывал им, колодникам, о самых потаенных интригах в Кремле, Михаил Воротынский слушал те рассказы с великим любопытством, даже прикидывая, не скажется ли что на их судьбе узников, теперь же такие познания Фрола его не только удивляли, но и настораживали.

Решил князь Воротынский, твердо решил, не подпускать Фрола и близко к делам тайным. Подальше держать от переписки с литовскими князьями и особенно от замысла послать в Крым купца.

Только вряд ли верно поступал князь. Как утаить от Фрола возвращение, допустим, послов от литовских князей? Никак. А раз его, Фрола, не подпускают, значит, далеко не простое дело делается, и об этом нужно, не откладывая в долгий ящик, известить тайного государева дьяка, своего нового хозяина. А чтобы сообщения не напоминали пустышку, можно что-то и домыслить.

Так бы вот и оказался, нежданно-негаданно князь Воротынский в немилости у царя, к этому все уже шло, не окажи ему услугу сама судьба. Один за другим возвращались посланцы от литовских князей с весьма уклончивыми ответами, и вот, наконец, привалила настоящая радость. Князь Дмитрий Вишневецкий, каневский воевода, любимец днепровских казаков, корня, как и Воротынский, Владимировского, ответил, что готов бить крымцев под знаменами царя всея Руси Ивана Васильевича. Ни рати, ни почестей он не просил, домогался лишь личного благословения российского царя, обещая не только обороняться от татар, но и гулять с казаками по их улусам.

Что ж, семь бед – один ответ. Усадил писаря своего князь Воротынский за челобитную царю. Повинившись за самовольство ради надежности обороны его, царя, украин свершенное, приложил к челобитной ответ князя Вишневецкого, прося не отвергать услуги мужа мудрого, отважного и весьма искушенного в ратном деле.

Письмо это гонец доставил в самое нужное время, ибо царь обдумывал уже, как наказать самовольца, чтобы поучительно стало для других. Сменил тогда царь гнев на милость, послал тайного посланца к князю Вишневецкому, а Воротынскому передал с его гонцом не гневное слово. Увы, подозрение, которое все более и более укреплялось от доклада к докладу тайного дьяка, не улетучилось вовсе; осталось оно, крепко обосновавшись, в душе, хотя и пытался Иван Васильевич, исходя из здравого смысла, верить своему любимому воеводе безоговорочно. Но нет, не выходило. Особенно усилилось сомнение после еще одного тайного доноса о посылке знатных даров в Крым.

Вернувшийся из Астрахани купец согласился без пререкания послужить князю, тем более что все товары были уже припасены, брички сработаны новые, крепкие, на железном ходу – чего ж не ехать. Приготовлены к тому же вьючные кони и верблюды. И вот князь Воротынский после застолья уединился с купцом, чтобы дать последние наставления и вручить меха и серебро для подкупа лазутчиков.

– Вот эти два сорока соболей и кошель с ефимками вручи самому Челимбеку. С письмом моим, – князь передал свиток и отодвинул от общих связок, которые бугрились на широкой лавке, две связки искристых шкурок, притягивающих взгляд красотой своей, затем продолжил было: – Все остальные меха, соболиные, куньи и беличьи, и ефимки либо сам кому определишь, либо…

Дверь отворилась, и в комнату вошел весьма встревоженный Фрол Фролов. Он поклонился поясно:

– Прости, князь, что неурочно, только конь твой боевой от овса отворотился, воды совсем не пил.

– Спасибо, иди. Я скоро буду на конюшне, – ответил, сдерживая недовольство, князь и перехватил прощупывающий и меха и кошели с ефимками взгляд стремянного. Дождавшись, когда дверь затворится, продолжил: – Либо пусть тебе укажет Челимбек. Ему лучше знать, кто на Россию добрым оком смотрит. Но если сам кого из сановитых найдешь, еще лучше: они знать друг о друге не будут.

Проводив купца, поспешил на конюшню. Конь встретил его тихим ржанием, как встречал обычно, потянулся к хозяину, но подсоленную корочку – взял нехотя, лишь бы не обидеть хозяина. Столпившиеся у денника конюхи тоже это заметили, принялись вновь, в какой уже раз, обсуждать, что стряслось с конем, но их урезонил старший конюх, мужчина преклонных лет, хотя и крепкий телом.

– Нишкните! – потом князю: – Не гневайся на нас, князь, что недогляд вышел, когда сено перебирали, молочая скорее всего не углядели. Образуется, Бог даст. Пару деньков покуксится.

И даже ухом не повел на недовольные реплики конюхов, которые обиженно оправдывались, что зря их числят в нерадивцах, что не могли они не углядеть молочая, не лодыри они какие, а уж про молочай все им ведомо. Князь тоже словно не слышал ворчание конюхов. Погладив доверчивую морду боевого друга своего и поговорив с ним душевно, прося его осилить недуг нежданный, Воротынский повелел старшему:

– Неотлучно чтоб человек был при коне. И днем и ночью.

– Сам пригляжу. Послал уже за травой против молочая к знахарке. Все образуется, князь, не печалься.

Куда от нее, от печали, денешься? Да еще кручина гложет от поступка Фрола. Даже Двужил не осмеливался, если не приглашен, входить в комнату, когда он, князь, с кем-то уединяется. «А этот что ввалился? Глаза так и бегают!» Конечно, что аргамаку боевому нездоровится – очень важно, но можно было бы и подождать чуток с сообщением, пока купца он, князь, не проводит. «Может, просто перестарался? Услужливость свою лишний раз выказал?»