Александр Дюма - Соратники Иегу

Она царила в гостиной, радушно принимая гостей, когда вошел Ролан.

Как настоящая креолка, Жозефина была неспособна сдерживать свои чувства и при виде Ролана вскрикнула от радости и протянула ему руку; она знала, как глубоко он предан ее мужу и как велика безумная храбрость молодого человека, и не сомневалась, что, будь у него двадцать жизней, он отдал бы их все за генерала Бонапарта.

Ролан поспешно взял протянутую ему руку и почтительно поцеловал ее. Жозефина еще на Мартинике знала мать Ролана. Всякий раз, встречаясь с ним, она вспоминала его деда с материнской стороны, г-на де ла Клемансьера, в чьем саду ей случалось в детские годы срывать незнакомые нам, обитателям холодных стран, чудесные плоды.

Для разговора сейчас же нашлась тема: Жозефина с нежностью в голосе осведомилась о здоровье г-жи де Монтревель, ее дочери и юного Эдуарда.

— Дорогой Ролан, — сказала она после этого, — сейчас я принадлежу не себе, но моим гостям, подождите сегодня вечером, пока все разойдутся, или же завтра постарайтесь остаться со мной наедине. Мне нужно поговорить с вами о нем (она указала глазами на Бонапарта) и хочется рассказать вам тысячу вещей.

Тут она вздохнула и сжала руку молодому человеку.

— Что бы ни случилось, — спросила она, — ведь вы не покинете его?

— Что бы ни случилось? О чем вы? — удивился Ролан.

— Я знаю, о чем говорю, — добавила Жозефина, — и уверена, что, если вы побеседуете десять минут с Бонапартом, вы меня поймете. А сейчас наблюдайте, слушайте и молчите!

Ролан отвесил поклон и отошел в сторону, решив по совету Жозефины ограничиться ролью наблюдателя.

И в самом деле, наблюдать было что.

В гостиной образовалось три кружка.

Центром первого была г-жа Бонапарт, единственная женщина в гостиной. Впрочем, состав кружка то и дело менялся: одни приходили, другие уходили.

Второй кружок собрался вокруг Тальма, там были Арно, Парсеваль-Гранмезон, Монж, Бертоле и еще несколько членов Института.

В третьем кружке, к которому только что присоединился Бонапарт, выделялись Талейран, Люсьен, адмирал Брюи note 12, Редерер, Реньо де Сен-Жан-д'Анжели, Фуше, Реаль и два-три генерала, в том числе Лефевр.

В первом кружке толковали о модах, музыке, спектаклях, во втором — о литературе, науках и драматическом искусстве, в третьем — обо всем на свете, кроме того, о чем каждому хотелось говорить.

Без сомнения, эта сдержанность была не по вкусу Бонапарту, занятому своими мыслями; поговорив минуту-другую на избитые темы, он взял под руку бывшего епископа Отёнского и уединился с ним в амбразуре окна.

— Ну что? — спросил он.

Талейран посмотрел на Бонапарта с характерным для него неповторимым выражением глаз.

— Что я говорил вам о Сиейесе, генерал?

— Вы сказали: «Ищите опоры в людях, которые называют якобинцами друзей Республики, и будьте уверены, что Сиейес во главе этих людей».

— Я не ошибся.

— Значит, он сдается?

— Более того, он уже сдался…

— И этот человек хотел меня расстрелять за то, что, высадившись во Фрежюсе, я не выдержал карантина!

— О нет, совсем не за это!

— За что же?

— За то, что вы даже не взглянули на него и не говорили с ним на обеде у Гойе.

— Признаюсь, я сделал это умышленно: терпеть не могу этого монаха-расстригу!

Бонапарт слишком поздно спохватился, что вырвавшееся у него слово, подобно мечу архангела, было обоюдоострым: если Сиейес был монахом-расстригой, то Талейран — расстригой-епископом.

Он быстро взглянул на своего собеседника; бывший епископ Отёнский улыбался приятнейшей улыбкой.

— Значит, я могу на него рассчитывать?

— Я за него ручаюсь.

— А Камбасерес, Лебрен? Вы с ними виделись?

— Я взял на себя Сиейеса как самого упорного, а с двумя другими виделся Брюи.

Адмирал Брюи, беседуя с окружающими его людьми, следил глазами за генералом и за дипломатом: он имел основания думать, что они обсуждают весьма серьезный вопрос.

Бонапарт сделал ему знак подойти.

Другой, менее опытный человек сразу повиновался бы, но Брюи поступил по-своему.

С самым равнодушным видом он обошел раза три вокруг гостиной, потом, как бы внезапно увидев Талейрана и Бонапарта, беседующих у окна, направился к ним.

— Да, Брюи — человек сильной воли, — заметил Бонапарт, который привык судить о людях не только по важным их поступкам, но и по самым незначительным.

— А главное, весьма осмотрительный, генерал, — подхватил Талейран.

— Все так, но боюсь, что понадобится штопор, чтобы вытягивать из него слова.

— О нет, теперь, примкнув к нам, он будет обо всем говорить открыто.

И действительно, подойдя к Бонапарту и Талейрану, Брюи сразу же приступил к делу.

— Я с ними повидался, они колеблются, — лаконично сказал он.

— Колеблются! Камбасерес и Лебрен колеблются? Я понимаю, еще Лебрен, литератор, человек умеренных взглядов, пуританин, но Камбасерес…

— Что поделаешь!

— А вы им не сказали, что я намерен сделать их обоих консулами?

— Нет, так далеко я не заходил, — улыбнулся Брюи.

— А почему? — поинтересовался Бонапарт.

— Да потому, что вы только сейчас сообщили мне о своих намерениях, гражданин генерал.

— Это верно, — проговорил Бонапарт, закусывая губы.

— Что ж, мне исправить свое упущение? — спросил Брюи.

— Нет, нет, — быстро ответил генерал, — а то они еще вообразят, что я в них нуждаюсь. Не хочу прибегать ни к каким уловкам. Пусть они сегодня же примут решение, а то завтра будет поздно. Я и один достаточно силен, а теперь я заполучил Сиейеса и Барраса.

— Барраса? — удивились оба участника переговоров.

— Да, Барраса, который называет меня «маленьким капралом» и не хочет снова посылать в Италию, говоря, что там я сделал свою карьеру и незачем мне туда возвращаться… Так вот, Баррас…

— Что Баррас?

— Да ничего…

Немного помедлив, Бонапарт продолжал:

— А впрочем, я могу вам это сказать! Как вы думаете, какое признание вчера за обедом сделал мне Баррас? Он сказал, что Конституция Третьего года потеряла силу, что он признает необходимость диктатуры, что он решил сойти со сцены и передать бразды правления другому. Он добавил, что потерял популярность и Республике нужны новые люди. Но догадайтесь, кому он вздумал передать свою власть!.. Держу пари, по примеру госпожи де Севинье, на сто, на тысячу, на десять тысяч, что вы не догадаетесь. Генералу Эдувилю! Это славный малый… но стоило мне поглядеть ему в лицо, как он опустил глаза. Правда, мои глаза, должно быть, метали молнии… И что же за этим последовало? Сегодня в восемь утра Баррас прилетел ко мне и застал меня в постели. Он начал рассыпаться в извинениях: вчера он, видите ли, сглупил. Поскольку лишь я один могу спасти Республику, он отдает себя в мое распоряжение, будет делать все, что мне угодно, исполнять роль, какую я ему поручу. Уверял, что в моих замыслах вполне могу рассчитывать на него… Да, на него. Пусть себе сидит у моря и ждет попутного ветра!