Софья Радзиевская - Остров мужества

Остальные, друг на друга глядя, бодрились: что было тяжёлого, в душе скрывали.

А зима всё крепче морозом жала, наконец, пурга разлютовалась не на шутку, все тропинки засыпала, не один уже раз приходилось из сеней на волю целый ход прокапывать. В сенях держать большой запас дров было негде: от мороженого мяса и так оставался узкий проход. Кому очередь идти за дровами на волю — обвязывался крепким ремнём, и так на ремне отходил от двери и так назад добирался. Иначе нельзя было: буря, как разойдётся, и камни по земле катит, а человека так зашвырнёт, что в темноте он и дороги назад не найдёт.

На песцовые ловушки рукой махнули, пока погода успокоится.

— На них теперь и ошкуй не набредёт, — говорил Степан, — в такую пургу сам в затишке отлёживается.

— А песцы как? — спросил Ванюшка.

— И песцы тоже. Хоть на зиму норы себе не роют, а так где в ямки завалятся и лежат по скольку дней. Шуба зимняя, тёплая, летом откормится, знай дремли, доброй погоды жди.

— Добрая-то погода на Грумант и вовсе дорогу потеряла, — сказал Фёдор, вздохнул и подул на пальцы. — Ишь заледенели. Затопить бы ещё разок, да неохота опять дым глотать.

— Работай злее и согреешься, — добродушно отозвался Алексей. — Снег валит, без лыж не пройти, давай ремень, схожу: я один знаю, где за углом доски спрятал, которые на новые лыжи годны.

Степан тоже встал, проворно натянул малицу, завязал капюшон и, нагнувшись, вытащил из-под нар два аккуратно свёрнутых ремня.

— Дядя Алексей, — проговорил он смущённо, — хочешь смейся, хочешь нет. А почудилось мне, будто около окна кто лапой по стенке скребнул. Пойдём вместе и рогатины прихватим.

— Охота тебе лишний раз морозиться, — удивился Алексей. — Сам говорил — ошкуй в такую погоду не ходит.

— Возьми и ты рогатину, — повторил Степан настойчиво.

Кормщик пожал плечами, однако, рогатину взял: Степанову охотницкому чутью верил. Оба подвязались ремнями, другие концы крепко привязали в сенях к столбу, если в руках их держать, чтобы каким грехом не упустить. Двери открывали осторожно, как всегда — первый ошкуй научил — да и меньше снега и бури попадало в избу.

Однако буря ворвалась, да так, что дверь из сеней в избу открыла, в печку дыхнула — золу с угольями столбом на воздух подняла, хорошо, что они были уже остывшие.

Кормщик схватил Степана за руку, нагнувшись, они шагнули через порог и сразу упали, прижались лицом к земле, чтобы вздохнуть: ветер, врываясь в рот, наполнил лёгкие, не давал выдохнуть.

— Вернёмся! — хотел крикнуть Алексей, но Степана уже не было видно. Ползком, опустив голову, волоча за собой рогатину, Алексей заторопился за ним. Степанов ремень вздрагивал, указывая дорогу. Кормщик завернул направо, за угол избушки, перебирая ремень, коснулся ноги Степана, вздохнул с облегчением: задняя стена избушки вплотную прилегала к отвесному высокому обрыву — от ветра защита. Тут буря ярилась меньше. Оба встали, прислонились к стене избы передохнуть.

Луна на небе была полная, но за метелью слабо просвечивала желтоватым светом. Глаза к нему немного привыкли, различили и стену избушки, и чёрную громаду скалы, на которую она опирается, и…

Кормщик почувствовал, как Степан крепко схватил его за плечо. Рогатиной показал на каменную стену и белый сугроб у подножия, что успела намести пурга. Что это? Луна обманывает? Или сугроб зашевелился? А Степан опять крепче тряхнул его за плечо и отпустил, а сам рогатину наизготовку взял. Тут и кормщик понял: поправил ремень, чтобы в нём не запутаться, попробовал, хорошо ли рогатина в руках ходит. Отступать нельзя: за углом буря опять на землю кинет, а ошкуй против любой бури на ногах устоит… Что ему вздумалось сюда забраться? Прав был Степан, слышал, как тот лапой по стенке у окна скребнул. Ошкуй идёт ровно, не подкрадывается, словно их и не видит, голова опущена, качается вправо, влево. Будто рассуждает: съесть — не съесть…

Рука Алексея потянулась привычно к поясу и опустилась: нет! Нет топора!.. А рогатина самодельная против ошкуя выстоит ли?..

Ослабел духом старый кормщик, дрогнули ноги, привалился к стене избушки. И вдруг словно сама стена подсказала ему: там за стеной Ванюшка, стоит, не дождётся. Одному с Фёдором в избе зимовать доведётся, если ошкуй их сейчас…

При этой мысли руки кормщика вмиг налились силой, ноги больше не дрожали. Ошкуй поравнялся с ними, на одно мгновение оказавшись боком. И в это мгновение стало ясно: ошкуй притворяется. Сейчас он повернётся и…

— Коли! — крикнул Алексей отчаянно.

Две рогатины мелькнули в воздухе, глубоко вошли в бок зверя, под лопатку. Одна достигла сердца на малую долю секунды раньше, чем огромная туша успела повернуться к людям лицом. Но она всё-таки повернулась… Рогатины, глубоко вонзившиеся в бок медведя, вырвались из рук людей, а самих их отбросило в сторону и повалило друг на друга.

Буря с воем засыпала их снегом, а они не могли оторвать глаз от смутно белевшейся в свете луны белой туши. Ошкуй, падая, успел повернуться к месту, где раньше стояли они: враги или добыча, за которой он решил поохотиться. Теперь он лежал поперёк тропинки головой в их сторону. А длинные древки рогатин глубоко вонзились в его бок и ещё трепетали, постепенно затихая.

— Дядя Алексей, — проговорил, наконец, Степан. — Ты живой?

— Живой, — так же тихо ответил кормщик. Они слышали друг друга только потому, что их головы лежали почти рядом.

— А мне не попритчилось? Ошкуй-то мёртвый?

— Мёртвый, — отозвался Алексей. — А как оно вышло, ума не приложу. У меня рёбра не поломаны ли, как меня рогатиной наотмашь треснуло. Давай подымайся, покуда нас снегом не совсем замело.

— А с ошкуем что делать будем? — Степан поднялся, но стоял с трудом, опираясь о стенку избушки.

— Рогатины с собой заберём, — уже твёрже сказал кормщик. — А его сейчас с места не стронешь и шкуру снять не сможем. Замёрзнет и до весны пролежит, коли песцы не доберутся. Нам теперь только домой попасть, какие там лыжи делать.

Новая ярость бури снова бросила их на землю. Задыхаясь, ослеплённые, они добрались до медведя, с трудом вытянули рогатины из тёплой ещё туши.

— Эх, шкура добрая, — прокричал Степан в ухо кормщику. Тот только головой мотнул: не до разговоров.

Ползком, с трудом протирая рукавицей смерзающиеся ресницы, они добрались до порога. Дверь распахнулась от первого стука, Ванюшка и Фёдор караулили — беспокоились: долго ли до беды в лихую погоду?

— Досок чего не принесли? С чего лыжи делать будем? — огорчился Ванюшка, когда отец и Степан вошли в избу.

— Никуда доски не денутся, потому мы ошкуя договорили: до весны обещал караулить, — объяснил неугомонный Степан.

— Избу выстудили, золой намусорили, нечего было ходить, — разворчался Фёдор, не слушая Степана. Тот что хочешь наплетёт. Но тут же примолк, дышать перестал, услыхав, что Алексей рассказывать начал. Однако дослушал и не стерпел, опять повернулся к Степану.